stay

            Любое прозвище будет звучать слаще мёда с правильных уст, думает Хëнджин, всю себя посвящая льющейся из наушников мелодии – такой мягкой и нежной, что хочется в неё укутаться и растаять.             "Ну и дылда", – пару месяцев назад говорит тот самый новый одноклассник, стоя в очереди к кассе прямо за ней, и Хван скукоживается в маленький комочек, потому что стыдно быть выше половины одноклассников. На мгновение перед тем, как уйти, она кидает взгляд загнанного зверька назад и видит карамельные глаза, забывая на секунду о том, что хотела. Парень, видимо, понимает, что его слышали и делает сложное лицо, мол, ну сказал и сказал. Но его уши горят, и он выглядит по-странному мило.             Хëнджин по гороскопу рыбы, а потому 24/7 притворяется глухонемой, игнорируя внешний шум с вежливой улыбкой, если это конечно не учителя, поэтому одноклассники не особо понижают голос, когда шепчутся рядом: "красивая, вот и задрала нос, нашлась, блин, принцесса", и прозвище так въелось с какого там класса? Шестого? Каждый год одно и тоже, старшая школа вроде другая, а вроде – то же самое. Хван всё ещё сутулится, чтобы казаться меньше, даже если мама и ругается: ну кто возьмёт сутулую замуж? Тот одноклассник каждое утро пытается безуспешно поздороваться, уже тридцатая попытка, а всё без толку. Хëнджин притворяется глухой, читая книгу, а "привет" неловко повисает в тишине класса.             – Послушай, – ловит её одноклассник по пути к дому, и у Хван, так как трусиха та ещё, вся жизнь проносится перед глазами. Возможно одноклассник и меньше её на полголовы, но явно крепче и спортивнее – как минимум хотя бы из-за его вечных спортивных курток, в которых он казался квадратным. – Прости, что я назвал тебя тогда дылдой. Не обижайся, пожалуйста.             Хëнджин поджимает губы, пряча подбородок в кашемировый шарф, и идёт дальше. Ни слова лишнего не падает с её губ, оставляя всё больше загадок в этот весенний день. Джисон, уверен, что она умеет говорить, отвечает же на уроках, только вот не ему. Как понять русалочку, которая, видимо, свой голос обменяла на бешеную красоту и длинные ноги, неизвестно, а Хану этот секрет почему-то вдруг важно выяснить, будто бы он вместо неё рассыплется в пену морскую. Он идёт в противоположную сторону, к себе домой.             Хëнджин отчаянно пытается избегать любого контакта с человеческой расой, но этот контакт – Хан Джисон – каждый раз её находит, то в библиотеке, то в коридоре, то в столовой: рядом с её кофе возникает упаковка шоколадного молока, и Хван старательно игнорирует, надеясь, что парень просто не выдержит такого холода. Никто не выдерживал, иначе бы у неё была толпа из женихов, но об этом она сама, конечно, не подозревает, считая себя баклажаном-переростком на фоне миниатюрных одноклассниц.             – Раз ты не разговариваешь, а я люблю поболтать, то, надеюсь, ты не против моего стендапа, – говорит Хан, со всем присущим ему дзеном выдерживая презрительный взгляд – Хëнджин он достался таким генетически, но на самом деле это был взгляд, полный боли. – Отлично, молчание – знак согласия. Мой стендап называется "я же попросил прощения, почему ты игнорируешь меня", ну и я принёс тебе попить, я правда сожалею, что не сдержался и сказал Чанбину, что ты дылда... Ты не дылда, быть высоким, наверное, круто, хотя мне, конечно, откуда знать. Да и тебе идёт, ты выглядишь, как модель... о! Кстати, вот все тебя зовут принцессой, разве не круто? Уже говорит о том, что ты на голову выше всех.             – Если бы у тебя были хотя бы крохи мозгов, ты бы заметил, что я просто ни с кем не хочу общаться, а не обижаюсь конкретно на тебя, – тихо мямлит Хван, полностью сгорая в каком-то неведомом пламени гнева. Джисон кивает.             – Ну в любом случае, я виноват, вот я и извинился. И очень классно, что ты меня простила, – неловкий смех прерывается вибрацией телефона, и Хан поднимается с места: – Тогда увидимся на уроках! Кстати, как мне лучше тебя звать? По фамилии или можно по имени? Мы же ровесники...             У Хëнджин на лице написано, что звать её лучше никак: молча, допустим, про себя, если так уж хочется, но Джисон активно махает руками и говорит, что будет тогда звать её бухать. Куда – не уточняет, но когда вечером в пятницу он подваливает к её парте и шепчет: "а отличницы пьют пиво?", Хван понимает, что он не шутил.             – А, ясно, думаю звать тебя стоит всё же "ваше высочество", – пожимает плечами Хан, пока остальные одноклассники из класса отклоняются, – а в светском обществе не принято пить такие неблагородные напитки, ваше высочество?             Хëнджин пялится с непониманием и думает, с чего бы сейчас её берут на слабо, в ней соперничества ну кот наплакал, а авантюризм так вообще помер, наверное, лет в пять, когда она копала песочницу и наткнулась на дождевого червя. Плакала она, кстати, весь день. Хван поджимает губы и встаёт с гордым видом из-за парты, молча покидая класс. Разочарование во взгляде Джисона она чувствует даже спиной, и именно в этот момент в ней что-то переключается, и она дожидается его у выхода.             – Так что с пивом? – голос с непривычки дрожит, как перетянутая струна.             – А что, ваше высочество соизволит...             – Ещë хоть раз так меня назовёшь, и я тебя ударю, – рычит Хëнджин. Хан в неверии смеётся и шутит что-то про "ранимое высочество", поэтому остаток вечера одну из раздобытых старшим другом холодных бутылок он прикладывает к шишке на лбу – может Хван девушка и хрупкая, но у её учебников веса достаточно, чтобы нанести существенный ущерб остаткам мозгов Джисона.             Чанбин и Чан оказываются куда приятнее, чем он, и то ли дело в пиве, которое ударяет в голову ни разу не пившей Хван, то ли дело в их добрых улыбках, но становится комфортно и не так страшно, к тому же, вся троица соглашается проводить её до дома, когда они, наконец, дожидаются, чтобы запах алкоголя выветрился, глубоким вечером. В общем-то, защитники из них вышли так себе, потому что, когда из-за угла выскакивает слишком активная и громкая такса и Хëнджин в истерике убегает, перед ней несутся те же три широкие спины.             Джисон олицетворяет пословицу "дай руку – по локоть откусят", потому что мир Хван превращается в вечное жужжание под ухом, да такое, что она даже скучает по комарам летних ночей. Он рассказывает, как один год по обмену учился в Малайзии, как однажды сломал палец, как его папа учил играть на гитаре, как Чан и Чанбин постоянно стоят голыми у зеркала, сравнивая бицепсы, как в общем-то ему занизили оценку по алгебре, да и вообще как дела у Хëнджин он тоже за неё рассказывает. Обычно взятками за это служат напитки, и Хван вдруг привыкает к этому настырному окружению. В спину летят шутки про принцессу и горошину, потому что ну других сравнений им нет, и Хан тотчас же лезет чуть ли не в драку, чтобы разъяснить, что его 170 (примечание: с хохолком и стельками) ещё ого-го для Кореи. Хëнджин просто смеётся, наслаждаясь клоунадой нового друга.             У Чанбина важное тестирование на носу, а Чан уже два года как в университете, поэтому видятся они только по пятницам, гуляя по старому парку и тайком выпивая купленное Чаном пиво. И Хван вдруг кажется, что её преследует странное чувство, которое она не ощущала уже давно: что на неё смотрят, как на равную, хоть она и единственная девушка в компании парней, пусть у неё и кличка королевских оттенков. Даже когда Джисон предлагает прокатиться на спине, а следом Чан и Чанбин, если кто-то устаёт, ей вполне комфортно просто болтаться где-то по дорожкам под светом фонарей в такой компании. Джисон зовёт на следующих выходных завалиться к нему домой, пока нет родителей, и стоит Хëнджин тактично промолчать, потому что, кажется, что зовут уж точно не её, он внимательно хлопает ресницами в ожидании согласия. Согласия, потому что других ответов он не терпит, а Хван вдруг понимает, что отказываться не хочет от слова совсем.             Следующие выходные проходят тоже замечательно, и Джисон ради этого даже говорит высоким голосом в трубку хвановым родителям, что всё в порядке и они дружно решают домашку женским коллективом, чтобы те не беспокоились лишний раз за молчаливую и ранимую дочурку. У Хëнджин даже слёзы на глазах наворачиваются от смеха, когда после звонка двое других друзей начинают пародировать смущенного Хана.             Джисон хотел бы чаще слышать голос и тем более смех русалочки, потому что Хван всё ещё больше молчит, чем говорит, и ему приходит идея. Кто-то слушает ушами, а кто-то – сердцем, и может быть сейчас ему стоит достучаться до него.             Однажды на обеде перед Хëнджин возникает наушник, и Хан выглядит краснее, чем его любимая клубника. Любое прозвище будет звучать слаще мёда с правильных уст, думает Хëнджин, всю себя посвящая льющейся из наушников мелодии – такой мягкой и нежной, что хочется в неё укутаться и растаять. Джисон говорит, что не умеет вообще-то писать песни, это так, иногда накрывает вечерами, и он садится за корявые стишки и три аккорда на гитаре, но Хван нравится, даже если песня и посвящена истории о принцессе-дылде и горошине. До Хана вдруг доходит, что чужая улыбка куда более приятнее тысячи восторженных слов, как те, которыми его подбадривали Чан и Чанбин, и поэтому на мгновение в столовой наступает тишина. Просто пропадает звук, и Джисон даже пугается, что оглох – от того, как ему оглушительно счастливо улыбаются.             Хëнджин за всю свою жизнь не слышала признаний в любви красивее, хотя в песне не было ни одного слова "люблю", просто вдруг пришло осознание, что неспроста за ней вьются хвостиком, неспроста делятся всем на свете, неспроста пишут такие милые и наивные песни.             – Ну что, я получаю королевское одобрение, ваше высочество? – Хан заметно нервничает и пытается отшутиться. – Это очень плохо, да?             – Отвратительно, – Хван немного краснеет, – напиши ещё тысячу, и может быть получишь моё, – она запинается, вдруг не выдав слово "сердце" (ну да, оно ведь уже отдано), – одобрение. Но потенциал есть. Я думаю. Не так мерзко, как твои попытки в алгебру.             Джисон смеётся.