В один день, по отдельности, вместе

      Айтолкын любила смотреть с палубы ночью на звёзды. Её сердце сдавливала тоска от невозможности дотянуться до неба. Участь земного бытия позволяла ей любоваться разлившимся по Вселенной светом, но и только. Смотри, разрешала Вселенная. Ни дотронуться, ни постигнуть. Свободолюбие и непокорность сдавались пред необъятным величием ночного неба. Когда Айтолкын видела Аю с Жылан, тоска, сдавливавшая сердце, напоминала о далёких белых созвездиях. Проще говоря, Айтолкын ревновала. Грустно и безнадёжно.  Никто Айтолкын не жалел — если вообще замечали её горести. Капитан Тегин заботился лишь о том, чтобы поскорее сбросить ярмо; освободить себя, команду и бригантину из-под гнёта одного-единственного проигрыша.  — Хочется физически уничтожить, — поделилась Аю, облокачиваясь на перила на самом носу корабля. — Низменное такое желание. Заставить испытывать страх, сожалеть. Ну, и страдать от боли. Чтобы моя ярость захлестнула их, и они почувствовали ту же мощь эмоций, но чтобы эти эмоции были направлены им во вред. Понимаешь? Жылан смотрела вперёд, щурясь от солёного ветра. Море было насыщенно-синим, и блики сверкали на его волнах.  — Поглотить, — проговорила Жылан. — Щёлкнуть зубами и раздавить, — она приоткрыла рот, челюсти двинулись мягко, намёком на оскал. — У меня мышцы едва не сводит, когда я думаю об Аспен. Предательство… Я понимаю предательство. Они делают выбор. Это как ставка. Вот только этот выбор… — Унижает? — Нет, — Жылан усмехнулась. — Такая мелочь моё чувство собственного достоинства даже не оцарапает. Меня бесит, что Аспен решила, будто сможет со мною справиться. Такое предательство, это же равносильно прямому вызову. Она подняла голову, хотя должна была сидеть, склонив её между колен. Неподчинение, вызов, вот как я ощущаю это. И мне хочется надавить на эту поднявшуюся голову и размозжить её оземь.  — Да-а-а, — Аю тихо усмехнулась. Это был страшный, низкий смех, как клёкот рычания глубоко в утробе. — Ты точно понимаешь. Это ярость.  — Но мы не будем просто её убивать.  — Скажи ты что-то иное,  я бы усомнилась в том, что действительно тебя знаю.  Морские воды были прекрасны, но не их видела Жылан, смотря вперёд с носа корабля. В её голове уже плелась паутина ходов, вспыхивали картины разговоров, возможных действий, и в синем волнении она чувствовала только силу и питалась этой силой. Жылан закрыла глаза, подошла к Аю и, уперев лоб ей в плечо, обняла. Аю накрыла её руки своими. «Куда угодно и что угодно», — подумала она. Свет может быть безжалостен. Снисхождение Жылан всегда было снисхождением человека, уже поставившего кому-то ногу на горло. Вопреки милой улыбке, смазливому личику и высокой морали, она была страшным человеком. В ней было полно темноты, и ненависть её была черна. Но, к сожалению или к счастью, Аю влюбилась в Жылан задолго до того, как смогла увидеть всю её темноту и всю её яркость. И разве не было справедливым и даже логичным соседство абсолютного мрака с яростными светлыми устремлениями?  — Я намерена управлять Матриархатом Шарт ещё очень долго и делать это в рамках закона, — сказала Жылан, переплетая их пальцы. — Так что впереди у нас изобилие стратегически извращённых партий.  — Я вся - предвкушение, — ответила Аю. — Ты же знаешь, я обожаю смотреть на то, как ты реализуешь свои многоходовочки с подвывертом. Но сначала, — она ласково провела по позвонкам у Жылан на шее, — нам нужно вернуть тебе царство.  Зелёные глаза остро сверкнули из-под ресниц. — Скорее, вернуть меня ему. Толстое плетение цепей давило на смуглую кожу. Жылан привыкла.  Люди — в собирательном смысле, объединяющем огромное разнообразие в вид, — способны на разные пределы. У большинства из них есть большой запас разбега. На всём протяжении этого разбега встречаются и мерзавцы, и наивные глупцы, и мудрецы, и спасители. В редких случаях под все описания на определённом этапе жизни подходит одна личность. Люди иной раз соглашаются на меньшее, чем хотели бы, и мирятся с данностью, а иной раз не останавливаются там, где им уже и не хватает рук. Отсюда и разбег.  Туншыгу  всегда хотела больше. Это позволяло ей хранить невозмутимость. Недостижимые желания, если знать, что они недостижимы, горят ровно и назло. Но те отношения, что были у неё с Жылан, Туншыгу хранила ревностно. Никто не чувствовал границы дозволенного так чутко, как она. Шлюпку обслуживали минимум моряков. Туншыгу отправлялась одна и поручение Жылан сразу возвела в ранг миссии всей жизни. Это никак не отражалось в её поведении или словах, заметно было лишь отсутствие внимания. Корабль стал Туншыгу безразличен. Она сосредоточилась на поставленной задаче. Удивительно, что люди так часто мучаются вопросом, замечают ли их, хотя это так очевидно, когда человеку на тебя плевать.  Пираты Туншыгу не провожали. Не в открытую. У всех нашлось важное дело на других краях палубы. Мачты скрипели от тел. Вокруг Туншыгу солёный ветер подчёркивал нарочитую пустоту. Капитан Тегин стоял за штурвалом. Корабль тоже стоял. Все были заняты делом. «Последнюю птицу отправь для меня в Орталык, — Жылан протянула Туншыгу затянутый мешочек. Мешочек был лёгкий, раскачивался на завязках. — От себя лично. Возможно, я буду перегружена и не услышу твои мысли, если ты меня позовёшь». «Какая мягкая формулировка, — Туншыгу встретилась глазами с госпожой. — Очевидно же, что сама я с расстояния больше чем десять километров до тебя не дотянусь».  «Не формулировка, а бесконечная вера». Туншыгу села в шлюпку резво и не дожидаясь прощаний. Какой бы ни была твоя судьба, думала она, страдай от неё с гордостью и красиво. Моряки напряжённо ждали отплытия шлюпки. С настроением их толка, они готовы были собрать для Туншыгу вещи, усадить в шлюпку на руках, и целовать доски, по которым она уходила. Аю поглядывала по сторонам и ухмылялась. Ей так и не удалось выведать у пиратов — включая Айтолкын, — что Туншыгу вытворяла с несчастными во время их с Жылан вылазки.  В последний момент, когда юнги уже взялись за канаты, Туншыгу обернулась, сложила пальцы у губ и резко свистнула. Капитан Тегин повернул голову на звук, не рефлекторно даже, а просто потому, что ожидал чего-то подобного. Туншыгу, белокожая, черноглазая, совсем не подходящая солнечным побережьям, отправила ему легкомысленный, звенящий от издёвки воздушный поцелуй.  «Я узнала кое-что любопытное про него и про кока, — она обернулась к Жылан напоследок. — Если вдруг начнёт артачиться, намекните ему». Взор, обращённый за борт, встречал яркий от солнца пейзаж и прохладные изумрудные воды бухты. Под аккомпанемент плеска волн гомонил, скрипел и рокотал порт Оныншытас. Город у самого берега моря, город  синей и белой черепицы, живых изгородей, решёток, песчаных стен и почтовых башен с самыми быстрыми гарпиями.   — До встречи, — Туншыгу положила руку на сердце, с глубоким чувством, адресованным преимущественно Жылан. — Я рассчитываю посетить массу громких судебных процессов в ближайшее время. — И тебе удачи, — ответила Жылан, ответила невнимательно. Она наклонила голову вбок, будто прислушиваясь к чему-то. Закрыла глаза. Солнце золотом потекло по белым ресницам. Моряки, готовые избавиться от бледной мучительницы, напряглись. Туншыгу следила за лицом Жылан, будто читала книгу. — Мне это не понравится, — определила она.  Столько лет рядом с Жылан, конечно же она была права. Выучила все неявные знаки, настроения, тенденции жизни вокруг самой скрытной змеюки во всём Шарте, как признаки грозы. — Айтолкын, — позвала Жылан. — Ты тоже садись в шлюпку. На берегу для тебя есть подарок.  Дочь и сестра пиратов от такого поворота потеряла голос. Вместо неё удивлённые «Хаа?» и «Нэээ?» щедро озвучили юнги и моряки на мачте.  — Аю рассказала мне, чего ты больше всего хочешь, — объяснила Жылан. — Я попросила кое-кого организовать это для тебя. Она была добра и терпелива, как взрослые, протягивающие сложную игрушку несмышлёнышу. Нарочно смягчённый взгляд считывал язык тела Айтолкын, словно большую уличную табличку. Девушка разве что пальцами не вцепилась в доски палубы.  — Вы правда думаете, что знаете, чего я хочу? — иронии в голосе Айтолкын было столько же, сколько шока. — Под всеми своими комплексами и страхами, ты жаждешь свободы. Я подарю тебе свободу — за корабль, который ты достала для меня. Садись в шлюпку.  Последние слова Жылан проговорила с особой интонацией, в которой под каждым благожелательным звуком давило лезвие приказа. Айтолкын вздрогнула, телом чувствуя острую альтернативу неповиновению, но сжала губы и шагнула к Жылан с вибрирующей, взлетающей угрозой, какую высказывают только те, кто решил сопротивляться.  «Ты хочешь избавиться от меня?» — спросила она. Малая разница в возрасте позволяла смотреть в глаза. С Жылан возможность смотреть прямо в лицо была минусом. Человек будто бы оказывался на краю обрыва, камешки падали в пропасть из-под носков, и не было ни ограды, ни ветки схватиться. Айтолкын забыла на миг, что та была матриархом, но не смогла забыть, какой Жылан была женщиной.  «Много чести, — Жылан, даже так, почти нос к носу, смотрела на неё сверху вниз. — Думаешь, то, что ты рядом крутишься, что-то меняет? Аю со мной. Всегда была и будет. Но за то, что ты её любишь, я отпускаю тебя живой». «Нет. Ты отпускаешь меня за то, что она меня не любит». «К чему эти формулировки? Это был бы совсем другой мир. Мир, в котором Аю любила бы кого-то, кроме меня». — Туншыгу, — Жылан отвернулась к лодке, и Айтолкын, которую не оттолкнули физически, всё равно попятилась, — отпусти её, как только поймёшь, что девчонке больше не нужна твоя забота. — Забота? — Туншыгу растерялась. Айтолкын не знала, куда деться. Бригантина из привычного пространства, которое было для Айтолкын родным и понятным, сжалась до размеров деревянной чарки в море, ненадёжной и жалкой, бессмысленной. Вокруг Айтолкын было море, а она чувствовала себя не свободной, а потерявшей всякую опору. Даже в углу можно оттолкнуться от стены; ей же не от чего было оттолкнуться. «А если я заберу у тебя Туншыгу? — пришлой ей в голову. — Как ты к этому отнесёшься?» Жылан была близка к тому, чтобы искреннее её пожалеть. Айтолкын ошпарила от этой надменности: Жылан видела повод для жалости, оценила её как жалкую, но в чувстве отказала.  «Я взрослая девочка, Айтолкын, со своими проблемами и чувствами я разбираюсь сама. И тебе того же желаю». И Айтолкын села в шлюпку. Она едва не открыла рот, не шагнула к Аю, чтобы попросить вступиться за себя, но шарахнулась от этого побуждения, как от ножа. Аю, бедняжка, не могла больше слышать их мысли, но ведь стояла здесь же, на палубе, читала язык тел. И была не на её, Айтолкын стороне. Точнее, поддерживала её не так, как Айтолкын себе бы это представляла — Аю причиняла добро.  Шлюпку спустили на воду с четвёртой попытки. На третьей Жылан, прищурившись от какой-то поспешной, сумбурной мысли, поставила ногу на борт, наклонилась к Туншыгу и поцеловала её в лоб.  — Жестоко, — сказала ей Аю, когда не стало слышно плеска воды под вёслами. — Узлов много не бывает, — ответила Жылан.  Гарпии разлетелись по адресатам задолго до того, как Туншыгу и Айтолкын добрались до заброшенного дома в окраинах леса у Оныншытас. Сухой ковёр трещал под ногами. Тёмная, насыщенная зелень окружала со всех сторон, разбивала солнечный свет на фрагменты слепящей, тёплой мозаики. Оживляя безмолвие мощных высоких стволов, в кронах деревьев чирикали птицы. Старый дом стоял на поляне. Он будто бы натянул поляну на себя, как одеяло, чтобы скрыться от чужих глаз. Стыдился заколоченных окон, осыпавшейся штукатурки. По крыше полз мох, из-под черепицы, упорно живя, пробивался высокий росток жакоранды. Перед старым домом, скрестив руки на груди, ждали двенадцать человек в чёрном. Туншыгу и Айтолкын ощутили на себе полное внимание их колючих внимательных глаз.  «Давно не виделись», — Туншыгу остановилась от них шагах в десяти, дистанцией указывая на свою независимость. Айтолкын, пользуясь скромной комплекцией, разглядывала женщин в чёрном поверх её плеча. Болтливый рот был крепко закрыт.  Перыште — двенадцать одинаковых фигур в масках, — выказали едва заметное узнавание.  «Ты же понимаешь, что это всё равно что плюнуть в лицо нашей работе?» — сказала одна из них. Туншыгу всё ещё не могла разобраться, которую перыште считать главной, и была ли у них таковая в принципе.  «Не удержалась, — она улыбнулась ровно настолько, чтобы показать резцы. — Я передам матриарху, что вы очень расстроены». «Мы в бешенстве, — сказала другая перыште. "След” её мыслей был более сложным, словно бы след от каменного колеса. — И матриарх об этом уже знает». Степень их бешенства несложно было представить. Жылан, на натуральное возмущение Туншыгу касательно того, что они всем Дворцом просрали её исчезновение, объяснила, что нарочно внушила всему своему окружению и людям вполне определённые мысли о ней. По сути, перыште она тоже обманула. Один раз, по дороге от храма Шексыздык, она отгородилась от них, чтобы они не смогли её найти. Перыште тогда не только обиделись, но и забеспокоились. Кажется, они действительно думали, будто, высказав свои претензии Жылан, они навсегда обезопасили себя от подобных казусов. Жылан же никому не обещала, что «больше так не будет». И в ночь своего исчезновения усилием разума убедила перыште и ещё полсотни человек, что крепко спала в своей постели — просто потому что Жылан было грустно и плохо и хотелось послать весь матриархат к демонам.  «Ах, да, разумеется, — Туншыгу кивнула. Взмах руки, высоко и широко, олицетворял масштабы охвата телепатии Жылан. — Иначе бы мы не собрались здесь этим вечером. Но раз вы пришли, значит, бешенство не повлияло на ваш рассудок, верно? Матриарх, как мне известно, считает, что всё случившееся было к лучшему. Нам удалось спровоцировать предателя на открытые действия. Предателя, которого вы, очевидно, из виду тоже упустили». «Ты часто говоришь “мы”, Туншыгу, — сказала одна из перыште. — Упускаешь из виду, что ты не придаток даже, а просто слуга?» Удар в сердце прошёл по касательной, Туншыгу не почувствовала ни обиды, ни уязвлённого самолюбия. Намёк на улыбку, искреннюю, обозначился в изгибе бледных губ.  «Привычка лет. Вам не понять», — Туншыгу безотчётно коснулась пальцами лба. Её могли называть слугой, придатком, змеиным хвостом, предполагать даже, что у неё есть сильные чувства — чтобы над ними издеваться, — но Туншыгу это никогда не сбивало с толку. Перыште, небесноподобные хранители матриарха, безропотно отдали бы свой статус неприкасаемых, чтобы быть к Жыран хотя бы так близко, как Туншыгу. Близость — это не то, как легко ты можешь к кому-то прикоснуться. «Вот ключ, — та перешты, со сложным следом, протянула руку с зажатым между двумя пальцами ржавым ключом. — Человек, которого она просила найти и доставить, внутри. Больше мы ничего не должны. Наша работа — защищать матриарха, а не на побегушках у неё быть». «Оставьте эту мысль, мой вам совет. А то больнее будет. Жылан не позволит вам её защищать, если вы откажитесь бегать». Перыште буравили Туншыгу колючими глазами, но промолчали. Возможно, они поняли, наконец, через мучительные сомнения, подозрения и тоску, что их новая матриарх вовсе не была всепрощающей нежной матерью. А может, упорно отрицали очевидное. Люди умеют обманывать самих себя, как никто чужой их не обманет. Туншыгу, приняв ключ, со своей стороны протянула перыште плотный конверт.  «Матриарх велела вам передать. Вы же возвращаетесь в Орталык? Вам как раз по пути», — в ехидной ухмылке Туншыгу открыто зиял намёк, что на побегушках были и будут все, без исключения. Перыште выхватила конверт едва ли не с ненавистью. В конверте шуршала бумага, и каталось что-то круглое и тяжёлое. На конверте было имя получателя – не перыште. Если эти немые серьёзные женщины и собрались в тесный кружок, голова к голове, чтобы распечатать и посмотреть, что оставила матриарх, то сделали это где-то далеко от заброшенного лесного домика. Их чёрные фигуры растворились в мозаике тени и света за один вздох Айтолкын. Она моргнула, и их уже не было.  «От чего ключ?» — спросила она Туншыгу, всё ещё смотря в тёмные заросли. Оставаться наедине с Туншыгу было тревожнее, чем с дюжиной убийц.  «От замка, само собой. Замок висит вот на этой двери, — Туншыгу, подойдя к домику, на секунду задумалась. В змеином прищуре прятались холодные чёрные глаза и расчётливые мысли. — Держи, — она протянула ключ Айтолкын. — Открывай. Это же тебе подарок».  Айтолкын была молодой, взбалмошной, порывистой, но не тупой. «Кто там внутри?» — она настороженно наклонила голову, смотрела из-под бровей. «Не догадываешься?» «Представь себе! Зачем бы я спрашивала…» «Аю сказала нам, что его зовут Далажелы». «Не может быть». Туншыгу всплеснула руками, совершенно искренне и не пристало её всегда сдержанной, плавной манере.  «Вы, пираты, в такие суеверия верите, что сказать стыдно, а в возможностях моей госпожи ты сомневаешься?!» Наоборот, Айтолкын представила себе предельно реально, о чём думала Жылан, делая такой подарок, и как именно она заставила перыште найти Далажелы на огромном пространстве матриархата. Символический и мощный жест благоволения, ставящий под удар. Словно парализованная, Айтолкын стояла перед дверью и не дышала. Согнутая рука замерла на полпути к замочной скважине. «Ты сама жаловалась, что тебе некому мстить и некого убивать, — Туншыгу беззвучно постукивала ноготками по стене. Откуда она знала, на что Айтолкын жаловалась… — Открывай дверь». Не оставалось ничего, кроме как вставить ключ в замок и провернуть. Айтолкын не слышала даже эхо того, как захлопнулась ловушка, в которую она угодила. Железо заскрипело, заскрежетало зубьями. Туншыгу помогла ей вынуть замок из петель. Потеряв опору, дверь провалилась вовнутрь и, шаркнув о кривой пол, встала.  «Ну, что скажешь, с лица похож? — спросила Туншыгу, вместе с Айтолкын глядя на мужчину внутри. — Смотри-ка, он тебя узнал». Неудачная комбинация черт не делала Далажелы услуги. Аккуратно стриженную бороду и широкий нос узнали бы и те, кто видел его лишь однажды. Но Айтолкын, конечно, запомнила его не из-за близко посаженных глаз. Далажелы был чрезвычайно харизматичным мужчиной и работорговцем, и именно второе полностью меняло восприятие Айтолкын. Пусть он лично не похищал её, не держал в мешке, не насиловал и не издевался, но именно такие, как он, были в ответе за то, что такие, как она, попадали в рабство. Он покупал байлады, он делал заказ на людей, зарабатывая на том, что силой отнимал свободу и достоинство. Фактические её мучители были мертвы, но для Айтолкын не было разницы между ними и Далажелы. От одного взгляда на него её передёрнуло.  Туншыгу по-хозяйски заглянула в дом — не переступая порог, — окинула взглядом единственную комнату.  «Кое-что понадобится»,  — она велела Айтолкын подождать и оставила её на пороге, под жарким солнцем и перед прохладным полумраком, в котором, привязанный к стулу, с платком, заткнутым в рот, сидела Далажелы. Весь в белом. Весьма потрёпанном белом.   Ведро воды — чистой, ещё холодной, — с грохотом опустилось на пол слева от двери. Айтолкын вздрогнула, перевела большие голубые глаза с Далажелы на Туншыгу. — И что теперь? — произнесла она. Казалось, спрашивала губами за двоих. За себя и того мужчину на стуле.  Туншыгу устала от глупых людей вокруг; могла бы вздыхать под тяжестью своих мук и закатывать глаза, но и виду не подавала. Айтолкын заглядывала в её чёрную радужку, как в омут, и Туншыгу впервые поняла, что, должно быть, испытывала Аю всё то время, пока Айтолкын за неё цеплялась. Туншыгу медленно вынула из ножен на бедре кинжал, взяла правую руку Айтолкын и вложила в неё оружие, последовательно сжав за девушку пальцы на литой рукояти. «Мне нравится этот кинжал, — сказала она вкрадчиво. — У меня их пара. Обращайся с ним бережно. Я буду снаружи. Вон там, под деревом у колодца. Неподалёку, но достаточно, чтобы ничего не услышать. Я подожду, сколько нужно».  Айтолкын, не будь она уже в шоке, ужаснулась бы этой заботе, очевидно, крайней, на которую Туншыгу была способна.  «А как же суд?» — кинжал казался неправильно лёгким, как и слово «подарок» для того, что устроила здесь матриарх.  «Жылан… не такая, какой она тебе могла показаться, — Туншыгу отвернулась, словно объясняя что-то не девчонке-пиратке, а прохладному полумраку лесного домика. — Я скажу проще: матриарх мертва, власть в подвешенном состоянии, нет того, кто гарантирует власть закона. Поэтому сегодня вечером — можно». «Она так сказала? «Можно»? «Я буду у колодца. Всё, что мы могли, мы сделали. Остальное за тобой». И Айтолкын, не получившая ответы на вопросы, осталась одна в старом доме, покрытым мхом, как одеялом, лицом к лицу с Далажелы, которого всего несколько недель назад хотела убить. В доме была тень и тишина. Свет пробивался через щели в заколоченных окна, но его не хватало, чтобы разогнать тьму, которая сгущалась вокруг Айтолкын, затягивала пространство перед ней, заполняла сознание, пока не остались только две точки — злые, ожидающие глаза Далажелы. Из его глаз к Айтолкын тянулись боль, стыд и истерика. Как и обещала, Туншыгу ждала у колодца. Спрятавшись в тени, она долго медитировала, оставаясь на тонкой грани между физическим присутствием и покоем. Ни звука не доносилось до неё из домика. Айтолкын провозилась до ночи. Она вышла, покачиваясь, как пьяная, но совершенно серьёзная, и молча вернула Туншыгу кинжал. На небе горели звёзды. Тщательно вытертый, кинжал всё же был немного мокрым.  Той же ночью Жылан и Аю сидели на палубе пиратского брига и смотрели на яркие огни порта Асказан. От Асказана к Орталыку вёл прямой большак. Жылан переплетала пальцы и с силой проводила ими друг по другу, как если бы это были зубья расчёски. Массажные движения отдавали механичностью, нервным повторением ради успокоения. На руке не было кольца — того самого, которое она носила годами, — и его отсутствие доставляло Жылан больше дискомфорта, чем она предполагала. — У твоего плана есть существенный недостаток, — сказала Аю в продолжение их долгого, на часы разбитого разговора. — Люди по-разному реагируют на страх. Она может поступить непредсказуемо, если зажать её в угол.  — Да, — произнесла Жылан. — Страх — оружие простое, но с погрешностями. Хотела бы я видеть её лицо в тот момент… — Её действия после меня интересуют куда больше.  — Я уверена, что у тебя есть предложение, — Жылан одарила Аю косым взглядом. — И что мне это не понравится. За этот её взгляд Аю душу бы продала (а возможно, что и продала). Он даровал свободу быть собой и не бояться, что за это отвергнут. Так что она рассказала Жылан свою идею, по пунктам и с аргументами, как учили в когамдас. Служительницы одобрили бы.  Жылан скрестила руки на груди. Кожа на предплечьях, там, где легли пальцы, отчётливыми тенями выдавала нажим.  — Я многое и многих контролирую, Аю, но я не могу контролировать абсолютно всё. К моему великому сожалению, — Жылан помолчала. — Что, если тебя убьют? Аю фыркнула. — Опять? Ну, а что, если тебя убьют?  — Мы обе это переживём. Быть в одиночку, — Жылан пожала плечами. Частенько приходилось думать над подобными “если”. — Но это будет сущий ад. — Спасибо, мне стало значительно легче. Максимум, что нам грозит в случае неудачи — это мучительное существование сильной одиночки с разбитым сердцем. — Думаешь, справедливая ставка в противовес матриархату?  — Мне нужна только ты. Без матриархата ты не будешь счастлива. Не спорь. Я думаю, я полюбила тебя в том числе и за то, что тебе нужно управлять людьми и вести их к тому, что ты считаешь лучшим. Я специально оговариваю последний нюанс. Это неотъемлемая часть тебя, без своего Веления Сердца ты перестанешь быть собой. Так что, да. Я думаю, вполне справедливо ставить жизнь на кон ради того, что ты хочешь. Жылан закрыла глаза, кажется, в поисках внутреннего баланса. — Я почти готова затащить тебя в кают-компанию и разложить там  на столе с морскими картами, — проговорила она. Осклабившись, Аю легонько толкнула её бедром в бедро.  — Твой здравый смысл вечно портит всё веселье. — Ничто не даётся без цены, — возразила Жылан.  «Поверь мне, я знаю это, как никто другой», — хотела сказать Аю, но не сказала. Теперь у неё не было возможности слышать других женщин, но была уверенность, что и они не могли слышать её. Она безотчётно провела пальцами по рубашке на животе. Как раз в том месте, где остался невзрачный шрам-веретено. Жылан это движение заметила, она стала ещё более внимательной с их счастливого воссоединения в родовом замке; избалованная постоянным ощущением любви, исходившей раньше от Аю в виде эмоции, пульсирующей и яркой, как солнце, всегда доступной, Жылан искала теперь любые другие знаки этой эмоции. Искала вообще всё. Знать чувства Аю было ценностью само по себе. Утрата телепатии не сделали Аю хуже или лучше. Таким был её жизненный опыт, теперь она была вот такой. И Жылан думала, что не о чем было сожалеть. Не считаясь с дежурившими на палубе пиратами, Жылан прижала Аю спиной к борту и обняла её, прильнув всем телом.   — Стоит тебе уйти, и я не смогу с тобой связаться, — сказала она, заглядывая Аю в глаза. — Не получится ни скоординироваться, ни оказать помощь. — Такое мы уже проходили, — Аю насмешливо вскинула брови, обняла Жылан за талию. Аю, всякий раз кладя пальцы на глубокие впадинки под рёбрами, сладко трепетала от тонкости и хрупкости. — Ты себе не представляешь, какой травы мне пришлось нанюхаться перед медитацией, чтобы дотянуться до твоего разума в тот последний раз.  Но Жылан были нужны не самонадеянные насмешки шынайы и не храбрость на грани с безрассудством. Поэтому Аю добавила: — Я буду действовать по обстоятельствам, и теперь придётся довериться моей собственной голове. Я сделаю всё, чтобы нам не пришлось жить в одиночку. — Постараешься никого не убить? — Жылан мимолётно приподняла правую бровь. Голова, тело, дерзость и желание жить; Аю нужна была ей с потрохами в каждый отдельный момент, покуда была частью мира и влияла на него. И не важно, как влияла.   — Я много раз была на грани или за гранью самого страшного. Заработала несварение совести. Так что, да. Постараюсь, — Аю прижала пальцы к губам, как бы принося клятву, и под опасным взглядом Жылан вернула руку обратной ей на талию. — Кстати. Думаешь, Айтолкын справилась? Жылан задумалась. — Я бы этого хотела, — проговорила она.  — Ей можно убить работорговца, а тебе Аспен убить нельзя? — Именно. Я не могу себе позволить убивать политических оппонентов.