Холодное сердце

Холодное сердце.

      Холодное сердце.       Холодная голова.       Холодные мысли.       Он привык мыслить здраво. Забыл, что такое поддаваться эмоциям или идти по велению сердца, а не логики. Делал, потому что нужно. Находил абсолютно всему причину.       Лед в голове остужал любую спонтанность, перетекал в сердце, что перестали слушать. Окутывал тело, мерзнущее в теплый майский день.       Пальцы приходится прятать в рукава толстовки.       Он мыслит холодно, поэтому взгляд, столь четко ощутимый на затылке, объясняет для себя тем, что к волосам что-то прилипло. Касается их. Ничего не находит, но, ведомый непонятным ощущением, оборачивается и сталкивается со взглядом карих глаз, едва заметно блестящих.       Они вчетвером. Всегда вчетвером с первого дня старшей школы, и по воле случая Цукишима Кей попадает с ними в один класс второй год подряд. Бокуто Котаро. Кенма Козуме. Акааши Кейджи.       И Куроо Тецуро.       Он какое-то время смотрит на Куроо. Тот вдруг салютует двумя пальцами, и Цукишима с равнодушным лицом отворачивается.       Второй год подряд перед ним разворачивается восхитительная картина: четверо одноклассников (тире закадычных друзей) весело что-то обсуждают или смеются, и то, что Куроо посреди разговора мог неожиданно отвлечься на Цукишиму, сам Цукишима объяснить для себя не мог.       В его жизни был не так чтобы порядок, но объяснение находилось всему: плохо себя чувствовал, потому что съел не то; получил балл ниже обычного, потому что готовился ночью и плохо усвоил материал. Дома пусто, потому что папа на работе, а больше там быть некому.       Всему есть объяснение. Но не взглядам Куроо...       Он мнет пальцами рукав и утыкается взглядом в книгу.       В ней объяснений нет, но можно отвлечься и забыть улыбку, которую дарит Куроо второй год подряд.

Осень.

      — Я нашел нечто крутое, — звучит бодрый голос. Цукишима боковым зрением улавливает короткую стрижку с выбритыми висками и знакомый рюкзак.       Утро выдалось холодным для сентября, но Цукишима, услышав этот голос, отвлекается от своей дрожи и изучает, как Куроо переменился за лето.       Тот отстриг лежавшие горшочком волосы, сбрил виски и стал будто бы наглее внешне, но голос по-прежнему весел, и Цукишима вновь утыкается взглядом в книгу, подкрепляя балл, что близится к высшему.       Он не планирует это менять, когда над партой нависает тень, но, когда она не исчезает спустя минуту, поднимает голову и видит широкую улыбку.       — Приветик, — салютует Куроо.       Замолкает, видимо, в ожидании ответа на приветствие, но Цукишима молча смотрит прямо и немного равнодушно, отчего одноклассник, слегка помявшись, возвращает на лицо спокойное выражение и тянет кругляшок в обертке.       —Держи.       Цукишима переводит взгляд на, судя по всему, конфету, а потом вновь смотрит на подростка.       — Что это? — уточняет не с целью узнать, что в руках Куроо, а почему он это протягивает.       Тот улыбается снова.       — Конфета. Угощайся. У нее необычный вкус, я таких раньше не пробовал, вот и решил поделиться со всеми.       Он какое-то время смотрит, но все же забирает, стараясь не замечать, как от прикосновения дергаются пальцы одноклассника.       Куроо удовлетворенно кивает и отходит от парты, чтобы поделиться с другими, судя по последовавшим благодарностям, а Цукишима, особо не вслушиваясь, какое-то время смотрит на странную обертку с рисунком костра и, развернув, отправляет в рот содержимое.       Конфета сладостью растекается по языку, Цукишима перекатывает ее и убирает за щеку, как только звенит звонок. Возможно, удастся сгрызть незаметно, чтобы не получить замечание.       Когда преподаватель начинает объяснять новую тему, он сжимает челюсти и давится.       — Цукишима-кун? Что за шум? — останавливается мужчина у доски.       Класс затихает, и взгляды устремляются на вечно тихого юношу, который, зажав рот ладонью, загибался над партой в приступе кашля.       Цукишима с радостью бы все им объяснил, но острый вкус начинки, обжегший язык, начал спускаться по пищеводу вниз.       — Цукишима-кун? Цукишима-кун! — окликает преподаватель, когда школьник, едва не опрокидывая стул, убегает. — Что такое? Эй, Куроо-кун, а вы куда?!       Выбежав из класса, он, наконец, выплевывает остатки начинки на ладонь, что мало помогает, так как острое добирается до желудка, и Цукишима, ввалившись в туалет, принимается усиленно полоскать пылающий рот.       — Цукишима? Цукишима! — звучит напуганный голос Куроо позади.       Не утирая подбородок, по которому струится вода, он резко оборачивается.       — Зачем ты дал это? — едва держит себя в руках Цукишима.       Когда Куроо начинает оправдываться, его взгляд полон беспокойства, и взволнованную дерганность в движениях невозможно не заметить.       — Прости! Я... Я думал, это поможет тебе согреться! Ты вечно дрожишь, а острое... Я... Не злись, ладно?       Цукишима пораженно слушает весь этот лепет и не знает, что больше вгоняет в тупик: решение помочь самым идиотским из существующих способом или что он заметил, как Цукишима вечно мёрзнет.       Возможно, оба варианта, но Куроо не позволяет задать никаких вопросов или поругать, продолжая без умолку тараторить:       — Я не думал, что будет так! Я пробовал эти конфеты, да, они слегка жгучие, но...       — У меня язва. Я не переношу острое. — бросает ему в лицо Цукишима и отворачивается, пытаясь вымыть изо рта остроту, пока Куроо на фоне обеспокоенно скачет и мнется. — Уйди, я справлюсь сам.       — Давай я принесу воды попить, — с еще большей виной в голосе предлагает одноклассник.       Цукишима, не выдержав, строго повторяет, давя на каждое слово:       — Я справлюсь сам. Ты помог уже достаточно.       И продолжает полоскать рот, с жгучим, как эта конфета, раздражением слушая, как сопит Куроо, выходя из туалета.       Все именно так. Он справится сам. Он всегда справляется сам.       Объяснение перед преподавателем на секунду не доставляет таких проблем, как желудок, к следующей перемене начавший посылать сигналы о своем недовольстве выходкой Цукишимы.       Его сгибает напополам, и все, что помогает сделать боль терпимее — давить на больное место и глубоко дышать.       На протяжении долгих лет он ест практически пресную пищу, забыв, какова на вкус, например, жареная, и понимает, что жить так можно, если не хочешь скрючиваться от приступов язвы.       Острое стоит едва ли не на первом месте в категории «запрещено», и Цукишима понимает, что Куроо не знал, не хотел навредить, но когда желудок в очередной раз пронзает режущая боль, мысленно шлет проклятия и скрипит зубами.       Кто-то осторожно касается плеча, но Цукишима не хочет даже дышать, поэтому отвечает мычанием.       — Я сходил к медсестре. Она сказала отдать тебе вот это.       Он поворачивает голову и смотрит снизу вверх с непониманием.       У Куроо в руках отрезанный от блистера кусок с упакованной таблеткой внутри, а на лице выражение, которое Цукишима раньше не замечал. Он вообще не слишком часто смотрел на одноклассника, но если они сталкивались взглядами, то тот всегда салютовал и улыбался.       Он вспомнил, что видел Куроо раздраженным, когда тот получил плохую оценку, но запомнил потому, что и это выражение сменилось на более мягкое, стоило на него взглянуть.       Куроо мог выглядеть возмущенным, веселым, неадекватно ржущим — каким угодно, но Цукишима никогда не видел столько вины во взгляде человека, с которым это чувство не ассоциировалось.       Он озадаченно изучал его лицо, и, кажется, про желудок от удивления забыл, но новый приступ заставил отвлечься и с шипением вцепиться в толстовку, дергаясь. Куроо дернулся следом и осторожно коснулся сгорбленной спины.       — Снова болит? Может, тебе домой отпроситься?       Цукишима в ответ на беспокойство одноклассника покачал головой, и, немного погодя, тихо проговорил:       — Дай... Таблетку.       Куроо сам ее вытаскивает из упаковки, протягивает вместе с невесть откуда взявшейся бутылкой воды и аккуратно вкладывает в руки.       — Вот, выпей побольше.       Цукишима старался игнорировать то, как пытливо за ним следит одноклассник, пока он, отправив в рот таблетку, выхлебывал почти всю бутылку.       — Ты урок просидишь? — раздался голос Куроо вновь.       Цукишима кивает в ответ, не чувствуя в себе явного желания разговаривать под прямым взглядом.       Давно отвыкший от чужой заботы, вперемешку с болью он чувствовал растерянность и дискомфорт от незнания, как реагировать. В целом, отношения с классом не были столь плохими, чтобы грубить, но подобное беспокойство от кого-то постороннего...       Отвернув голову, он слушает, как Куроо, подождав, тихо уходит.       К окончанию уроков желудок, наконец, успокаивается, и Цукишима, с облегчением это осознавая, переводит взгляд на собирающего учебники Куроо.       Обычно активный на занятиях, после ситуации с конфетой он был даже слишком молчалив, и выражение отстраненности не сходило с улыбчивого лица.       Цукишима трет лямку сумки. Взвешивает решение, глядя на одноклассника, но когда проходит несколько секунд, а взгляды не сталкиваются, отметает сомнения и делает шаг. Ведь принесенная таблетка помогла.       — Ну что, идем?! — раздается громкий на фоне тишины опустевшего класса голос.       Видимо, не заметив пусть и высокого, но худого Цукишиму, Бокуто задевает острое плечо, когда бежит к парте Куроо. Тот поднимает взгляд на друга и появившейся широкой улыбкой отметает спонтанные мысли и желания стоящего недалеко одноклассника.       Осторожно огибая четверку друзей в коридоре, Цукишима уходит вперед, склонив голову и игнорируя внимательные взгляды, направленные на него.

***

      — Что ж, даю тебе право выбора!       Когда над головой раздается, как и всегда, веселый голос, Цукишима с удивлением отмечает, что за два дня между ним и Куроо взаимодействия больше, чем за все время совместной учебы.       Тот стоит у парты, неизменно улыбается, но от прошлой ситуации отличает то, что перед Цукишимой в ряд выложены карамельки с разными обертками и вкусами.       Зеленый чай.       Персиковый сок.       Шоколадное мороженое.       Клубничный пирог.       Яблочное желе.       Арбуз.       Цукишима смотрит то на них, то на нетерпеливо подскакивающего Куроо, то снова на карамельки.       Если игнорировать диковинность ситуации, то клубничный пирог вызывает наибольшую симпатию, и Цукишима долго не может отвести от нее взгляд прежде, чем перевести его на Куроо, который вопросительно кивнул, мол, давай, выбирай же.       Цукишима в ответ продолжал смотреть. Куроо тоже.       Спустя минуту гляделок он не выдержал и, усмехнувшись, все же пояснил:       — Я не знаю, что тебе можно, поэтому выбери сам.       Цукишима вновь опускает взгляд на конфеты, изучая, и спокойно говорит:       — Вообще-то, мне ничто из этого есть не стоит...       Со странной радостью внутри он замечает, как быстро сползает улыбка с лица одноклассника, и лишь спустя несколько секунд продолжает:       — Но вот эта, — он выбирает конфету в розовой обертке с изображением клубничного чизкейка, — выглядит так, что я могу нарушить запрет.       Счастливая улыбка расцветает на лице одноклассника.       Он, кажется, собирался что-то сказать, и Цукишима готов слушать, когда позади раздается веселый голос:       — Аккуратнее, Куроо, а то убьешь Цукишиму. Вчера-то он чуть коней не двинул от твоего угощения!       Последовавший беззаботный хохот сказавшего оседает в желудке Цукишимы тяжестью вместе с румянцем, что пылает на чужих щеках.       — Заткнись, Лев! — дергается Куроо.       — Эй, да я же просто пошутил!       Но он не смотрит на Льва — сверлит странно встревоженным взглядом Цукишиму, который, кажется, совершенно окаменел.       Он какое-то время взволнованно сопит, пытается поймать взгляд, но, когда Цукишима продолжает смотреть на доску, осторожно говорит:       — Да не обращай ты внимания, Лев просто не очень умный.       — На себя посмотри! — кричит позади Хайба, но ему никто не отвечает.       Цукишима и не обращает внимания. Ему вообще плевать, что о нем может кто-то подумать или сказать, поэтому, помолчав, кладет на стол вытянутую конфету и спокойно говорит:       — Я ещё не обедал, поэтому спасибо, что предложил, но не нужно.       Он лезет в рюкзак, чтобы выудить оттуда книгу и показать, что конфеты на столе интересуют его теперь не больше Льва или Куроо, которому слов не нужно — он прекрасно понял посыл. И от этого понимания, ещё секунду назад беспомощный, вдруг хмурится и, резко цапнув шуршащие оберткой карамельки, идет к своему месту.       Цукишима непроизвольно прислушивается к быстрым шагам, которые затихают ближе, чем находится парта Куроо, и горбится сильнее от глухого стука чего-то маленького, словно кто-то кинул те самые карамельки. Судя по возмущенному кудахтанью Льва, несложно догадаться, в кого.       Цукишима отметает это ко всем остальным необъяснимым поступкам одноклассника и запирает за дверью в голове, чтобы не набивать ее ненужными мыслями о том, что Куроо из-за отказа выглядел слишком печальным.       И что чувства во взгляде карих глаз не остались проигнорированы, отозвавшись в груди странным отголоском ответной грусти.

Зима.

      Недовольная мина здорово выделяла Цукишиму из основной массы людей, и одноклассники давно перестали относиться к ней так, будто она адресовалась именно им. Цукишима был недоволен всем и всегда — это факт, но сегодня выражение его лица было настолько хмурым, что прежнее можно назвать иконой тихой радости.       Рюкзак тяжело оттягивал лямки, давящие на плечи, и Цукишима сгрузил его на стул с глухим стуком.       Бабушка, блин...       Она всегда была чрезмерно заботлива, а после смерти матери и старшего брата Кея главным адресатом ее заботы стал единственный внук, который к тому же потом еще и заработал язву, чем ещё сильнее беспокоил, поэтому если оставался ночевать, то был обречен потом тащить с собой тонну еды. Только обычно он заглядывал к бабушке на выходных и потом нес все домой, но отчего-то вчера, посреди недели, она попросила приехать и наготовила даже больше, чем обычно. В результате перед Цукишимой стояли две задачи: дотащить это после уроков до дома и каким-то образом съесть. Отец на дух не переносил еду, которую был вынужден есть сын, и ласково называл ее «со вкусом губки», поэтому приходилось съедать самостоятельно, и все бы хорошо, если бы не то, что для ощущения сытости ему нужно совсем немного.       В свою очередь бабушка упаковала с десяток паровых булочек с отварным мясом, приговаривая:       — Вон какой худющий! Пожалуйста, прекрати волновать меня и начни хорошо кушать.       И, глядя теперь на огромный контейнер, он не имел представления, как это прикончить. Ему такого количества еды хватит на неделю, но проблема в том, что они столько не проживут.       Он сверлит долгим взглядом цветастую крышку с небольшой запиской «Для моего Кея» и со вздохом переводит взгляд на вид, что открывается из окна.       В Японии снег — редкое явление, и этот год исключением не стал. Январь хлестал по щекам ветром, заставляя их краснеть, и задувал под одежду.       Неудивительно, что бабушка захотела увидеться посреди недели. Мамы и Акитеру не стало зимой, и она часто тосковала в это время года, требуя к себе внимания больше, чем обычно. В то же время ее дом был единственным местом, где Цукишима мог согреться.       Вполне возможно, если бы бабушка не позвала, он бы и сам пришел. Зимой ему тоже холоднее, чем обычно.       — Вау, какие аккуратные! Сам приготовил?       Чужой голос вырывает из мыслей настолько резко, что Цукишима едва заметно дергается перед тем, как обернуться и увидеть отвлекшего.       Куроо почти не меняется со временем. Остается прежним ржущим подростком, все также улыбается и все также тусуется со своими друзьями, и со временем единственное, что в нем меняется — прическа.       Волосы отросли с осени настолько, что начали закручиваться в разные стороны. Цукишима до этого не знал, что у Куроо вьющиеся волосы. Он вообще ни разу не видел японцев с естественными кудрями, пусть собственные волосы и отличались от основной массы светлым оттенком.       Они учатся вместе второй год, а Цукишима подмечает подобные вещи лишь сейчас и чувствует себя так, словно ему только что подарили глаза.       Куроо тем временем зачесывает назад отросшие пряди, оголяя лоб, и смотрит с нагловатой улыбкой. Цукишима смотрит в ответ и позволяет себе задуматься, общались ли они с осени?       Рыться в воспоминаниях приходится так долго, что Куроо, желая привести одноклассника в сознание, машет перед его лицом ладонью.       — Прием, Цукишима, прием. Неужели то, что ты видишь, настолько тебе нравится, — ухмыляется он и щелкает перед носом.       Цукишима растерянно моргает, вырванный из потока мыслей, и спокойно уточняет:       — Что ты хотел?       Получив ответ на свой зов, Куроо, наконец, успокаивается и оставляет лишь смешинки во взгляде, когда спрашивает:       — Я спросил, это ты сам приготовил?       — Нет, — качает головой подросток, — бабушка.       Во взгляде карих глаз проскакивает что-то отдаленно знакомое Цукишиме. Он пытается выловить это, когда Куроо застывает на жалкую секунду, пытается понять, правильно ли трактовал, но одноклассник не даёт возможности. Моргнув, улыбается так, что от глаз остаются одни щелочки, и прячется за восторженным:       — Ух ты. Твоя бабушка крута. Это выглядит здорово.       Во вздохе мелькает зависть, и Цукишима смотрит какое-то время на Куроо, а потом на контейнер, после чего, поразмыслив, негромко предлагает:       — Если хочешь, можешь попробовать, но не думаю, что тебе понравится. Я почти не солю еду. Бабушка тоже.       Куроо смотрит пораженно, словно услышал что-то невероятное. Цукишима мысленно перебирает, что могло вызвать подобную реакцию, и решает, что это из-за количества соли в еде. Ну да. Отцу ведь не нравится. Он не понимает, как такое можно есть, и, видимо, Куроо тоже, поэтому Цукишима, пожав плечами, как можно безразличнее говорит:       — Я не заставляю...       — Я попробую! — даже слишком активно перебивает Куроо, заставляя брови Цукишимы поползти вверх, и, видимо, тоже это отмечая, повторяет спокойнее. — Я попробую. Уверен, это все равно вкусно.       Юноша, некоторое время непонимающе глядя на сияющего одноклассника, все же кивает и достает из рюкзака запасной комплект палочек, который дала бабушка, и тянет Куроо, после чего достает свой.       Куроо пододвигает стул к другой стороне парты и, сидя напротив друг друга, они подцепили каждый свою булочку.       Цукишима ел молча и старался не наблюдать за неожиданной компанией, но на вздох поднял взгляд.       — Не нравится?       Куроо тут же взглянул на него и улыбнулся.       — Наоборот. — мягко отвечает, подумав. — Конечно, я привык есть что-то более соленое, но мне нравится и так. Моя бабушка тоже почти не солила и было очень вкусно.       Он нетерпеливо надкусил снова и, судя по тому, как активно двигались челюсти, не врал.       Вскоре Цукишима с тихим щелчком отложил палочки, на звук которых Куроо поднял взгляд и вопросительно изогнул брови.       — Я все, — пожал плечами Цукишима.       Куроо закашлял.       — То есть? Ты же съел... Сколько ты съел вообще? — удивленно переспросил он, и Цукишима приподнял бровь.       — Две.       — У тебя желудок размером с наперсток, что ли! — обалдело воскликнул Куроо, и юноша закатил глаза.       — Не превращайся в мою бабушку, у меня одна уже есть.       Пока Куроо удивленно таращится, настенные часы отсчитывают секунды, а одноклассники, едва ли замечая двух парней, снуют туда-сюда, тоже оставаясь незаметными для них. Цукишима под удивленным взглядом карих глаз успевает пожалеть, что сказал нечто настолько резкое. В конце концов, так он мог общаться с Ямагучи — другом детства, привыкшим к его манере общения — но не одноклассником, которого сам же и угостил.       Запоздалое понимание собственной бестактности на то и запоздалое, раз приходит после того, как дело сделано, а слова сказаны, и Цукишима лихорадочно перебирает в голове идеи, что можно предпринять, когда губы Куроо дергаются. Улыбка становилась все шире и шире под удивленным взглядом Цукишимы, а потом одноклассник, прикрыв рот ладонью, тихо смеется.       Он смеялся, покачивая головой и глядя на парту, и Цукишима какое-то время наблюдал, непонимающе сдвинув брови, но чем дольше смотрел на беззаботно хихикающего Куроо, который то и дело поднимал взгляд и с новой силой заливался, тем явственнее ощущал, как сердце теплеет, и волнение уступает легкости. Легкости от того, что не только не обидел, но и оказался понят.       Он хотел сказать что-нибудь еще, но Куроо, мягко улыбнувшись, поднялся из-за парты, опережая любые порывы.       — Я давно уже не ел бабушкиной еды, поэтому спасибо, Цукишима, что угостил. Это было действительно вкусно.       В тоне и улыбке Куроо было что-то от домашнего тепла, но во взгляде скользнули отголоски тихой грусти, дергающей в душе что-то, что вынуждает ладони вспотеть.       Цукишима не знает, что хочет сказать, его голова странно пустеет, стоило Куроо развернуться, потому едва ли удивлен меньше него, когда зовет:       — Послушай... — Куроо оборачивается даже слишком резко, и Цукишима, дернувшись, какое-то время смотрит в пытливо распахнутые глаза, прежде чем взять себя в руки. — На самом деле, я все это не съем. Может, возьмёшь половину? Если тебе правда понравилось.       Цукишима поставил себе мысленную (и, кстати, необязательную) галочку о том, что узрел новое выражение лица Куроо.       Одноклассник выглядел так, словно получил предложение слетать на Марс или типа того. То есть, то, чего не ждешь в обычной жизни, и, возможно, если постараться, можно услышать, как в темноволосой голове скрипели шестеренки, отвечающие за обработку информации.       Цукишима терпеливо ждал ответа, но Куроо продолжал таращиться и вгонять в недоумение.       — Куроо? — осторожно позвал Цукишима, устав ждать.       Одноклассник подскочил так, словно за шиворот сыпанули льда, и вдруг начал тараторить настолько быстро, что речь с трудом удавалось понять.       — Но ведь это бабушка тебе приготовила? Специально для тебя! Это нормально, если я возьму? Бабушка хотела покормить тебя, и...       Окей. Это было странно. Но так... мило?       Глядя на обычно беззаботного Куроо, который сейчас печется о чужой бабушке, Цукишима не совсем понимал, что чувствует, но едва заметная улыбка непроизвольно тронула тонкие губы, вынуждая одноклассника удивленно замолчать. Не осознавая причинно-следственную связь, но повинуясь желанию, Цукишима улыбнулся еще шире, и, сам того не понимая, возможно, окончательно прибил Куроо, когда проговорил:       — Моя бабушка будет рада, если я поделюсь с тобой.       Навряд ли он понял, как прозвучала эта фраза. Для него вообще все просто: ел он с Куроо, и даже если просто представить, кого можно в этой школе угостить, то приходил в голову только он, поэтому... Да, поэтому бабушка точно была бы рада, если бы ее еду получил тот, кто ест с таким аппетитом.       Для него действительно все было просто. Но, кажется, не для Куроо.       От того, как одноклассник затупил, Цукишиме показалось, что они застряли в текстурах. Он даже оглянулся, чтобы удостовериться, но жизнь вокруг кипела, как и прежде, а посему выходило, что дело конкретно в Куроо.       Подождав еще несколько секунд, Цукишима ещё раз посмотрел по сторонам и в очередной раз убедился, что все по-прежнему живо, кроме сознания одноклассника, потому поднял руку. В планах было пощелкать перед шокировано вытянувшимся лицом и пробудить, наконец, ото сна еще недавно нормально функционировавшего парня, когда тот, дернувшись, изволил подать признаки жизни.       Дергая руками, он указывал куда-то в сторону и, страшно заикаясь, замямлил:       — Я... Это... Я найду, куда их. Сейчас!       И унесся бравым скакуном, оставляя Цукишиму в замешательстве смотреть вслед.       Он планировал забыть эту ситуацию или оставить для анализа там же, где хранились все непонятные поступки Куроо, но чуть позже сумел понять его примерное замешательство.       Когда они упаковали большую часть еды под смущенные протесты Куроо, тот вдруг начал шарить по карманам и, радостно крякнув, после недолгих поисков вытянул сжатый кулак. Цукишима смотрел сначала на парня, который улыбался от уха до уха, а потом перевел взгляд на пальцы, которые вдруг разомкнулись, раскрывая ладонь и вынуждая замереть.       Вздернув брови в неподдельном удивлении, Цукишима молча смотрел сначала на лежащую на ладони конфету, а потом на того, кто ее тянул. Куроо абсолютно искренне улыбался и, столкнувшись взглядом с Цукишимой, уже без прежней неловкости, а вполне уверенно и довольно проговорил:       — Думаю, тогда ты все же хотел ее попробовать. Спасибо за еду, Цукишима.       Розовая обёртка с изображением клубничного чизкейка едва слышно зашуршала, когда Куроо бережно положил ее на парту и, взглянув еще раз, отошел на свое место в другом конце класса.       Пока пылающие щеки обдувал ветер, а на языке оставалась сладость клубники, Цукишима, шагая по тротуару, с гулко стучащим сердцем думал, что сегодня домашнее тепло бабушки греет намного дольше, чем обычно. И что конфета оказалась вкуснее всех, что он когда-либо ел.       Возможно, потому, что в тот раз правда хотел ее попробовать.

Весна.

      Он выходит из школы и хрустит пальцами. За спиной — школа, впереди — недели отдыха и возможность больше времени провести с близкими. Из-за подготовки к экзаменам едва ли удавалось видеться с отцом, про походы к бабушке или Ямагучи и думать было некогда. Целыми днями школа-дом и по новой, отчего в голове даже после окончания экзаменов плясали математические формулы.       Кошмарный, в общем, выдался год, и Цукишиму радовала лишь перспектива того, что следующий будет последним.       — Цукишима! — раздается позади пусть и уставший, но весёлый голос, и подросток, обернувшись, чувствует, как непроизвольно смягчается. — Держи конфетку.       Подбежавший Куроо кидает карамельку в розовой обёртке, и Цукишима с готовностью ее ловит.       — Домой? — негромко уточняет.       Куроо перекатывается с пятки на носок, смотрит чрезвычайно счастливо для тяжелого дня и беззаботно отвечает:       — Нет, сегодня у меня немного другая точка назначения. Район западного кладбища.       Цукишима кивает, стараясь подавить любопытство. Неважно, что могло понадобиться Куроо в таком месте, да он и не говорил, что идет на само кладбище, поэтому, подумав, отвечает:       — Я там же живу.       — Может, вместе тогда пойдем?       — Это довольно далеко от школы. Рано тебе, наверное, вставать приходится, — негромко говорит Куроо.       — Я жаворонок, так что в любом случае встаю рано, во сколько бы ни лег.       Куроо усмехается и тянет носом свежий воздух.       Они медленно бредут вниз по дороге. Вдыхают аромат весны и предстоящей свободы. Стучат подошвами по асфальту далеко за пределами школы и слушают тишину.       Цукишима идет рядом с Куроо, но отчего-то ему кажется, что они не здесь. И шуршат вовсе не ветви сакуры, а трава, и вокруг не мокрый после недавнего дождя асфальт, а тихое поле, где только он, Куроо, и всеобъемлющий покой. На душе хорошо, и незнакомство этого чувства едва ли его волнует, пока прохладные ладони ветра проходятся по шее и светлым прядям на затылке.       Идя домой или в школу, Цукишима всегда смотрит под ноги, потому не привык глазеть по сторонам, но сейчас поднимает взгляд и видит ту же, что и всегда, улицу, но она словно выглядит иначе. Например, эта ветка? Давно она попадается на пути? Он не знает, но поднимает, чтобы пройти, и упавшая с листа капля оставляет след на форменной рубашке.       Он видит красную черепицу крыши, замечает прыгающего за забором одного из домов котенка. Поднимает взгляд на абсолютно чистое небо. И внутри непривычно...       — Спокойно, — почти шепчет Куроо и этой фразой, сам того не ожидая, озвучивает ощущения Цукишимы, брови которого дергаются от удивления.       Он переводит взгляд на умиротворенное лицо Куроо и невольно подмечает изменения. Волосы у одноклассника отросли сильнее и оттого становились непослушнее. Они вились на затылке, пряди отросшей челки доходили до бровей, а лицо самого Куроо словно день ото дня теряло юношескую округлость и приобретало более четкие линии. Разве что взгляд не менялся — нотки веселья оставались где-то в морщинках у век, в приподнятых уголках губ, в мелькающем клыке, если Куроо улыбался. Он менялся день ото дня, и конкретно сейчас Цукишима сумел увидеть непривычно взрослую сторону своего одноклассника, когда тот повернулся.       Во взгляде карих глаз, что столкнулся с его собственным, таилось тепло бабушкиного дома и тихая, ненавязчивая радость, и, возможно, было бы некорректно звать это его лучшим проявлением, но Цукишима все равно подумал, что Куроо очень идет быть таким. Взрослеющим, успокаивающимся, но все с той же легкостью и смешливостью.       Куроо очень идет быть тем, кто он есть.       — Помнишь, ты меня угощал паровыми булочками? — вдруг говорит Куроо, — хочешь, теперь я тебя угощу?       Цукишима вопросительно приподнимает брови, и юноша на это улыбается еще шире. Его взгляд теряет ту нотку абсолютного покоя и становится таким же, как всегда — словно Куроо что-то придумал и собирается воплощать. Он останавливается и долго шарит в рюкзаке, а потом протягивает свёрток.       Цукишима смотрит неуверенно то на пергамент, то на Куроо, и тот, видя смятение на лице одноклассника, делает шаг и вновь тянет, говоря:       — Не переживай, там мясо на пару и почти нет соли. Я специально такие готовил.       Щеки Цукишимы вспыхивают, и он с еще большим непониманием смотрит на Куроо, автоматически забирая упаковку с мягкой булочкой внутри, на что получает довольный кивок.       — Бабушка готовила пресную еду, поэтому в детстве я часто ел подобное и знаю, как готовить. Не беспокойся, тебе не должно стать хуже, — вновь заверяет Куроо и улыбается.       Они стоят какое-то время, и до Цукишимы непривычно-долго доходит, что тот, видимо, ожидает, когда он попробует.       Он неловко переминается с ноги на ногу, пока разворачивает сверток, и брови от удивления ползут вверх, когда он надкусывает.       — Это... Вкусно...       В тоне Цукишимы сплошное удивление, и он от проснувшегося внутри волнения откусывает ещё, набивая щеки и совершенно игнорируя факт, что это не очень прилично, пока Куроо смотрит с непонятной нежностью и продолжает улыбаться. Серьезно, этот парень умеет не улыбаться?       Едва задавшись этим вопросом, Цукишима осознает, что сам сейчас стоит с, возможно, даже более глупым выражением лица, потому, желая спрятать мелькнувшую улыбку, откусывает снова.       — Куда так спешить? — вдруг со смехом говорит Куроо и, приблизившись к застывшему с полным ртом юноше, стряхивает с его груди крошки. — Если так понравилось, я еще дам, так что не торопись и жуй как следует. Эй, ну что за взгляд?       Цукишима смущенно хмурится, и Куроо смеется громче.       Возможно, рядом с Куроо все нормально.       Цукишима поднимает взгляд с носков своих ботинок на беззаботно смеющегося одноклассника и думает, что с ним нормально обсыпать себя крошками и набивать щеки едой. Куроо, может, и смеется, но в его взгляде или тоне нет издевки, и предложение взять еще не звучит странно, поэтому, с сомнением взглянув на остатки булочки в руках, Цукишима прожевывает то, что было во рту и, проглотив, старается говорить как можно холоднее:       — Если тебе не жалко, можешь дать ещё... Но съем я дома.       И Куроо на это с готовностью выуживает из рюкзака еще одну.       — А что ещё помимо булочек на пару тебе нравится? Я, к примеру, люблю жаренную скумбрию, — беззаботно болтает Куроо.       Асфальт все еще постукивает под подошвами кроссовок. Мимо снуют редкие прохожие, и за заборами домов жизнь шла в своем ритме, пока двое брели вниз по тротуару.       Цукишима над ответом едва ли думает дольше секунды и отвечает уверенно:       — Я люблю клубнику и любые блюда, включающие ее. Только с ней все делают приторным, так что много не съешь.       — Так ты ни острое, ни сладкое не любишь?       — Не то чтобы... — мнется Цукишима. — В детстве я был жутким сладкоежкой, но после некоторых обстоятельств у меня открылась язва. Хотя все равно игнорировал ее и ел, что хотел, но в последние годы желудок от таких номеров болит, так что пришлось придерживаться строгой диеты.       Куроо внимательно слушает и вдруг строго выдает:       — Что ты, что Кенма, совершенно не думаете о своем здоровье.       Цукишима на это саркастично дергает бровью и, криво улыбнувшись, машет рукой, как бы отгоняя.       — Пожалуйста, не включай снова режим моей бабушки.       — Эй, я не бабушка! — с явно притворным возмущением воскликнул Куроо, и лицо Цукишимы приобретает только более ехидное выражение, когда он, дразнясь, тянет:       — Тецуро-баа-чан!       — Бакашима! Бакашима! — возмущенно вопит Куроо, а Цукишима невозмутимо обзывается в ответ.       Они переругиваются, проходя несколько кварталов, которые Цукишима не замечает, пока Куроо, явно не выдержав, не начинает смеяться.       Глядя на него, такого простого и дурачливого, Цукишима с улыбкой понимает, почему у Куроо хорошие отношения с классом и всегда есть те, кто с ним помимо постоянных друзей. Окружающие притягиваются, ведомые чувством легкости, что поселяется в сердце рядом с ним.       Цукишима тоже это чувствует. И тихо смеется в унисон.       — А я в детстве был очень наглым. — успокоившись, весело делится Куроо. — Мы с Кенмой живём в соседних домах, сколько себя помню, поэтому я вечно перелезал забор и будил его рано утром.       — Он сова?       — Он медведь. Только какой-то неправильный. Медведи спят только зимой, а он готов спать целые сутки, — возмущается Куроо, и Цукишима прыскает в кулак, вызывая у подростка еще более широкую улыбку.       — В таком случае я не понимаю, почему он до сих пор с тобой дружит, — вновь становится саркастичным юноша, на что Куроо возмущается.       — Вообще-то, я отличный друг.       — Как самонадеянно.       — И еще я милый!       — Тогда я ошибся — вот это уже самонадеянно.       — Эй! Бакашимам слова не давали!       Весело переругиваясь, они продолжают идти, пока Куроо не останавливается у очередного поворота.       — Ну, теперь мне сюда, — со вздохом отвечает на незаданный вопрос подросток и, стоя напротив Цукишимы, перекатывается с пятки на носок.       Он продолжает улыбаться, и Цукишима только сейчас, когда собственная улыбка меркнет, осознает, что всю дорогу она не сползала с лица.       Он откашливается, возвращая себе прежнее спокойствие, и кивает.       — Тогда пока?       Куроо кивает в ответ.       — Да, пока. Увидимся в апреле, Цукишима.       И, помахав рукой на прощание, уходит в нужную ему сторону.       Недолго провожая широкую спину взглядом, Цукишима уходит в направлении своего дома.       Больше не хотелось смотреть ни на ветки, ни на небо. Взгляд вернулся на собственные ботинки, и Цукишима, едва ли осознавая, что все это было реальностью, с сожалением думает, что в течение учебного года стоило чаще общаться с Куроо. Проводить с ним время проще, чем казалось, но теперь они вряд ли опять окажутся в одном классе, а значит не будет причин разговаривать или идти после школы вместе в одном направлении.       Однако неожиданная и веселая компания натолкнула обычно держащегося отчужденно Цукишиму на мысль, что он хотел бы сейчас с кем-то поговорить, поэтому шарит по карманам в поисках телефона. Пальцы проходятся по гладкой обертке, которая в ответ шуршит, и, непонимающе вздернув бровь, он вытаскивает найденное.       Улыбка появляется на лице сама собой.       — Цукки? Привет! Как экзамены? — раздается удивленный и в то же время радостный голос друга в трубке.       — Отлично... Ты свободен завтра?       Он слушает сумбурные рассказы Ямагучи по пути домой, сжимая в руках конфету со вкусом клубничного пирога и улыбаясь.       Для общения всегда можно найти повод, если есть желание.