Холодное сердце

Апрель.

      Новый учебный год приносит массу неожиданностей, главной из которых является то, что, зайдя в класс, Цукишима слышит знакомый голос и сталкивается с радостным взглядом карих глаз.       Он смотрит на Куроо, сидящего в окружении не своих вечных друзей, а одноклассников, и что-то внутри шепчет, что его внешние перемены повлекут за собой массу перемен и иных.       И не ошибается.       С начала занятий проходит неделя, и при наступлении перерыва он окунается в картину прошлых лет, в которой меняются лишь действующие лица.       Вокруг Куроо галдеж, но создает его не сам Куроо с друзьями, а одноклассники. Они разговаривают с ним, шутят, громко смеются, и Цукишима, из-за плеча наблюдая за спокойным, немного скучающим одноклассником, отворачивается к учебнику.       Куроо изменился.       Тон и улыбка остались прежними, такими же, как и все два года, что они учились вместе, но внешне...       Волосы за каникулы отросли сильнее, и то ли Куроо скорректировал стрижку, то ли начал прибегать к укладке, так как пусть те и лохматились, но выглядели не как безумие, а специально организованный хаос. Не то чтобы Цукишима разбирался в вопросах стиля, но подобные изменения в корне меняли восприятие.       Удивительно, как прическа может влиять на человека внешне. Она подчеркивала черты лица, выделяя их, и челка, прикрывающая правый глаз, делала взгляд увереннее, чем до этого.       Да, точно. Куроо и сам излучал уверенность, притягивал ею, а благодаря нраву без труда оставлял рядом тех, кто повелся на образ.       Подобных ему называют красавчиками согласно канонам фильмов, и Цукишима с чуждым для самого себя сожалением думает, что прогулка перед каникулами, судя по всему, действительно стала их последней, пусть они и попали в один класс.       Одноклассники из раза в раз толпились на переменах, отгораживали Куроо, и Цукишима, слушая их радостный гомон, ощущал себя ужасно чужим этим людям и, что хуже всего, ему. Ведь кому есть дело до тихони, когда вокруг столько людей?       — Цукишима! Цукишима-а! — раздается позади.       Звучащая в наушниках музыка разграничивала четкую линию между ним и внешним миром, потому юноша едва не подскакивает, когда перед глазами возникает одноклассник.       Куроо, улыбаясь, ловит удивленный взгляд за стеклами очков и машет рукой.       — Здравствуй, — негромко приветствует Цукишима, снимая наушники.       — Да, привет! Как дела?       Куроо смотрит также, как и месяц, и полгода, и год назад — радостно, и сердце Цукишимы знакомо теплеет от широкой, адресованной ему улыбки.       — Все отлично. А как твои?       — Тоже. Знаешь, мы с ребятами обсудили и решили, что было бы неплохо собраться в караоке сегодня. Ну, знаешь, повеселиться. Что думаешь?       Глядя на улыбающегося в предвкушении Куроо, странный холод окутывает внутренности, и пальцы непроизвольно сжимают лямку сумки.       Вспоминая Куроо со стрижкой-горшком или выбритой головой, с еще слегка пухлыми щеками и становящимся грубым подбородком, он изучает, кем тот стал, и понимает...       Ему нравятся изменения Куроо. Но не нравится, что они нравятся другим.       — Или, если хочешь, мы можем пройтись немного в сторону твоего дома.       Голос одноклассника полон сомнения, и вряд ли это странное предложение, чтобы удивляться, но пальцы от услышанного дергаются.       Цукишима поднимает взгляд и кивает.       — Честно говоря, этот год уже меня расстраивает, — со вздохом говорит Куроо, шаркая по асфальту.       Цукишима, все пять минут дороги молчавший, поворачивает голову и хватается за возможность.       — Потому что твои друзья в другом классе?       — Не только, — жмет плечами одноклассник, — с Акааши, Бокуто и Кенмой я провожу достаточно времени и вне школы, мы живем недалеко друг от друга. Просто новые одноклассники... Слишком уж какие-то... — не может подобрать он слов и поворачивается к Цукишиме, словно ищет помощи или понимания.       Юноша дает второе, согласно кивая.       — Но разве не здорово, что ты все время в центре внимания? Мне казалось, тебе нравится.       — Нет, некоторые из ребят не так уж плохи, но после общения с ними я пытаюсь вспомнить, о чем мы говорили, и не могу. Словно белое полотно, — Куроо машет перед лицом ладонью, — будто я провел время совершенно напрасно.       — А разговоры со своими друзьями ты запоминаешь?       «Или со мной», — едва не срывается с языка, и Куроо поворачивается так резко, словно ждет именно этого вопроса.       Где-то в глотке застревает вздох, и Цукишима не знает, от прямого взгляда или нехватки кислорода, но когда Куроо с разочарованным вздохом отворачивается, пальцы перестают дрожать.       — Не всегда, — наконец, подает он голос, — но с близкими, — Цукишима чувствует на своем лице взгляд, но не поворачивается, позволяя себе лишь с жадностью хватать каждое слово, — я запоминаю разделенные эмоции. Радость, грусть, — и почти шепотом раздается: — симпатию...       — Вот как, — чересчур быстро, практически перебивая, отвечает Цукишима и дергается от собственного панического тона.       Куроо говорил понятные, но в то же время странные вещи, словно было в них что-то, что должен понять лишь Цукишима, но он не понимал и едва мог объяснить ускорившее бег сердце.       Он смотрит на ботинки в этот раз намеренно, потому что не хочет столкнуться с тем, что может увидеть во взгляде Куроо, и тот больше не произносит ни слова.       Они идут.       Он успевает посчитать дощечки забора небольшого дома, поднимает ветку, чтобы пройти под ней, и с тревогой слушает тишину, смешанную с чужим дыханием.       Они молчат, и Цукишима с волнением перебирает в голове темы, которые можно обсудить, когда одноклассник останавливается.       — Думаю, мне стоит вернуться, иначе все веселье пройдет без меня, — говорит он непривычно тихо, и Цукишима, поджав губы, понимающе кивает.       — Хорошо. Значит, до завтра?       — До завтра, Цукишима, — мягко улыбается Куроо и, развернувшись, уходит в противоположном направлении.       Он некоторое время смотрит вслед, после чего идет вниз по улице. Проходит дома, которые мелькают каждый день; деревья, что покрылись зелеными листьями; поворот, на котором в прошлый раз они разошлись.       Бросив в ту сторону короткий взгляд, он собирается пройти мимо, но замирает. Долгое время смотрит. И поворачивает.       Сегодня хотелось поговорить.       Или выговориться.       И пусть могильные камни будут безмолвны к тому, что остается необъяснимым в его голове.

Май.

      — Слышала, Куроо нравятся девушки, которые носят очки.       — Ва-а-а, а что еще он говорил?       — А ещё паровые булочки и конфеты.       — Что, если приготовить ему их на обед?       — Даже не знаю, ему их каждый день несут.       Цукишима то и дело поправляет очки, читает одну строчку с десяток раз и не хочет сдаваться, но стоило в разговоре девчонок проскользнуть имени одноклассника, как все внимание стало сосредоточено на пустых сплетнях. Можно, конечно, выйти в коридор, но и там велики шансы услышать подобное.       С каждым днем все менялось стремительнее, чем мог ожидать Цукишима, и если сначала ситуация казалась невинной, то со временем набирала обороты.       Куроо получал все больше и больше внимания. С ним вечно разговаривали, роняли ручки возле парты, сталкивались в коридоре и предлагали куда-нибудь сходить. Это происходило настолько часто, что даже Цукишима замечал.       И замечал все больше того, из-за чего Куроо получал столько внимания.       Возможно, укладка, противоречащая законам физики — то, чего ему не хватало, раз смогла настолько изменить внешне, но проблема была в том, что Куроо имел и другие достоинства.       Он хорошо учился. Без шуток, то ли зубрил ежедневно, то ли ему легко давалась учеба, но на памяти Цукишимы ни разу не было такого, что на вопрос учителя Куроо не знал ответ.       Он легок на подъем. Возможно, часто объектами обожания становятся молчаливые принцы или принцессы (как, к примеру, Киеко из параллели, которая почти ежемесячно била свой рекорд отказами сходить на свидание), но Куроо был противоположностью. Он всегда находил, что сказать, и после его фраз звучал смех. Возможно, это зависит от отношения к человеку, но Куроо выглядел рядом с людьми так, словно рад их чрезмерному вниманию, и общался без надменности.       В конце концов, он мылся. Как бы то ни было, он приятно пах, и Цукишима после физкультуры пусть и замечал его с пятнами пота на груди и спине, не видел в этом чего-то омерзительного и не чувствовал противного запаха, который поднимался от собственного тела после физических нагрузок.       Перебирая в голове причины популярности Куроо, Цукишима пытался отмести мелочи вроде «еще ему идет голубой, иначе почему он сегодня надел эту рубашку и выглядит в ней классно»; старался не заострять внимание на моментах, когда тот поправляет волосы или улыбается; каким становится лицо, когда подшучивает над другими, или звучит голос в попытке шутливо кокетничать с девчонками. Потому что в моменты, когда Цукишима смотрел на надутые от задумчивости щеки или попытки размять запястья, упорядоченные мысли уходили в пляс, и он спешно отводил взгляд, чтобы не засматриваться.       И чтобы Куроо не заметил.       Он был именно тем обладателем всех нужных качеств, чтобы нести отвратительно звучащий титул «красавчик», и удивительно то, что для других это раскрылось к третьему году его обучения.       Но, думая об этом, Цукишима не мог понять одного — почему последний факт вызывает раздражение.       Сидящие позади разразились радостными приветствиями, и руки Цукишимы от резкого звука дернулись, едва не роняя книгу. Честное слово, читать что-то в такой обстановке нереально.       Кивнув на приветствие Куроо, он унесся в коридор.

Июль.

      Кажется, он ощущал эту бесконечную усталость. Ах, ну да, он же выпускник, и, вообще-то, только что закончил первый семестр обучения в последнем классе, сдав экзамены. Чего это он?       Пройдя мимо Акааши и Кенмы, которые что-то обсуждали у выхода из школы, Цукишима планировал отдохнуть дома или позвать Ямагучи.       Может, для друзей детства странно, вы же знаете друг друга так давно, но в последние недели они стали общаться куда лучше, поэтому было бы неплохо это упрочить, забежав куда-нибудь. Ямагучи, как всегда, закажет картошку фри и оставит ее размокать. Цукишима, как всегда, скажет, что он извращенец и примется за клубничный пирог. Это случалось из раза в раз и неплохо бы повторить.       — Цукишима, — неожиданно раздается позади спокойный голос.       Обернувшись, он не без удивления видит не Куроо или учителя, кроме которых больше никто не звал, а молчаливого старшеклассника.       Кенма держал в руках рюкзак и выглядел также невзрачно, как и всегда: жёлтые от обесцвечивания волосы с отросшими корнями свисали и прикрывали уши; плечи тянулись вниз, словно подросток изо всех сил пытался сжаться и занимать как можно меньше пространства; тонкие руки торчали из коротких рукавов не по размеру большой рубашки. Цукишима припомнил, что у него такие же костлявые, только не выглядели хрупко, как у бывшего одноклассника, который смотрел пусть и бесстрастно, но очень внимательно. Сложно было припомнить, под чьим взглядом становилось также некомфортно.       — Да? — коротко отвечает юноша, кивнув в знак приветствия, и Кенма отвечает тем же.       — Ты не будешь ждать Тецуро?       Юноша удивленно дёрнул бровями.       — А с чего мне его ждать?       — Он сегодня на западное кладбище к бабушке идет. — тише обычного говорит бывший одноклассник и едва заметно хмурится, когда лицо Цукишимы вытягивается. — Вы ведь уже ходили вместе. Ты не знал, что там она?       — Он сказал, что ему район нужен, — недоуменно отвечает Цукишима и ловит строгий взгляд.       Кенма смотрит снизу вверх из-за роста, но от этого не менее порицающе прежде, чем таинственно проговорить:       — Лучше бы тебе его сегодня подождать.       Получив удивленный кивок, он уходит к воротам с Акааши, который одаривает Цукишиму мимолетным взглядом и возвращается к тихой беседе с другом.       В голове промелькнул Куроо прошлогодний, который с трепетом и волнением говорил о бабушке и ее еде, и стало как-то гадко. Словно не заметил чего-то настолько очевидного, не успел вовремя посочувствовать.       Куроо ел еду, похожу на ее, и говорил с такой нежностью и любовью, что чувство вины сдавило грудь от неспециального безразличия к чему-то настолько важному.       Цукишима ведь тоже знал, каково терять любимых.       Устало прислонившись к колонне, он изучал каждого выходящего, и, кажется, выглядел слишком хмурым, потому что люди, столкнувшись взглядом с мрачным, как туча, высоченным старшеклассником, отворачивались и спешили уйти, а один особо крупный парень с бритой головой и тупым взглядом даже попытался предъявить о том, что Цукишима хочет драться.       Цукишима драться не хотел не столько из-за недрачливой натуры, сколько из-за явной разницы в силе, и пытался игнорировать, но помогало плохо.       — Ну, чего молчишь?! Зассал? — буянил пацан из параллели.       Цукишима равнодушно взглянул на его лицо, совершенно-совершенно незнакомое, чем, кажется, разозлил обладателя сильнее, раз тот ухватился за его воротник.       — Эй-эй-эй, замри! — раздался со стороны двери знакомый голос.       Оба участника намечающегося конфликта перевели взгляд на источник звука.       Цукишима с облегчением и странным волнением взглянул на одноклассника, который несся к ним и, подойдя, отпихнул незнакомца.       — Чего тебе надо от него? — встал Куроо перед Цукишимой, отгораживая.       Старшеклассник с появлением третьего лишнего, кажется, стремительно терял рвение к разборкам, но ради сохранения образа зло пыхтел и пытался выглядеть угрожающе. Не то чтобы до этого хорошо получалось, но без рук на воротнике не думать о том, как защищаться, стало легче.       — Этот ушлепок на драку нарывается, — прорычал он, и Куроо усмехнулся.       — Он-то? Да брось. Парень, давай мы просто разойдемся по-хорошему. Каникулы же начинаются, лето, солнышко, балдеж. М?       Цукишима готов был поспорить, что Куроо стоял с тем самым заговорщицким выражением лица, как если бы уговаривал на запрещенное собственного младшего брата. Старшеклассник младшего брата не напоминал, однако даже на него, видимо, подействовала аура Куроо, отчего, метнув в сторону Цукишимы злой взгляд, сплюнул под ноги и, сгорбившись, молча пошел в сторону ворот.       Одноклассник какое-то время махал вслед, а потом абсолютно холодно проговорил так, что услышал лишь Цукишима:       — Чмо.       После чего повернулся и с мягкой улыбкой спросил:       — Ты в порядке? Чего он вообще прицепился?       Отчего-то стало трудно говорить. Цукишима смотрел на Куроо, который стоял так близко и смотрел в ответ, и слова не хотели складываться. Они метались в голове, а он пялился, едва осознавая, что никогда не стоял к нему так близко.       До него донесся щекочущий нос аромат с древесными нотками, и, поднимая взгляд, школьник подмечает, что глаза у Куроо такие же — цвета темного дерева.       «Кареглазые влюбчивы», — непроизвольно промелькнул в голове факт из интернета, на который он наткнулся случайно и запомнил непонятно зачем.       А Куроо когда-нибудь влюблялся?       — Цукишима, ты в порядке? — перебивает поток глупых мыслей обеспокоенный голос, и Цукишима неловко откашливается.       — Да, я в порядке. Не знаю, что ему нужно было, — отведя взгляд, непривычно быстро тараторит в ответ.       Он поправляет очки в попытке вернуть себе прежнюю невозмутимость, и Куроо, если и заметил странность поведения, промолчал, лишь как-то хитро улыбнулся и, отступив на шаг, направился к лестнице.       — Ты теперь домой? — спрашивает бредущего в ногу с ним одноклассника.       Куроо идет медленно, словно уходить вовсе не хочет, и в нежелании терять момент Цукишима с ним солидарен, даже если не знал, действительно ли поэтому одноклассник не торопится.       Они редко разговаривают. И пусть Цукишима не страдает от недостатка социального взаимодействия, отмечает, что с Куроо из-за вечной его занятости другими людьми контактирует так же мало, как в первом классе, только сейчас ситуацию отличало одно «но».       Если бы Куроо не был вечно окружен вниманием.       Если бы к нему вечно не подбегали с предложениями сходить на свидание или в караоке.       Если бы он не был окружен таким количеством людей, Цукишима, возможно, на одной перемене подошел бы к Куроо сам.       Но сейчас они, наконец, идут только вдвоем и разговаривают обыденно и легко, а в сердце Цукишимы знакомый покой и бабочкой порхающая радость, и он бы хотел растянуть момент на более долгое время, чем расстояние от двери школы до поворота.       Поэтому, немного подумав, отвечает:       — Не совсем. Я на кладбище. Западное, — и смотрит на Куроо, у которого лицо удивленно вытягивается.       Тот молчит какое-то время, лишь смотрит, а потом с прежней теплотой, разбавленной пониманием, говорит:       — Я тоже. Кто у тебя там?       — Мама с братом, — пожимая плечами, как можно равнодушнее говорит Цукишима и боковым зрением замечает, как голова Куроо дергается и, предвосхищая сочувственные речи, говорит, — все нормально.       — А у меня там бабушка, — подтверждает слова Кенмы Куроо и спешит весело сказать, — но я тоже в порядке. Это ведь случилось давно. Я тогда в средней школе учился.       Старшеклассник кивает, а Куроо, немного подумав, продолжает:       — Поэтому ты теми булочками буквально вернул меня в детство.       Цукишима переводит на него взгляд, какое-то время смотрит в глаза, в которых нет ничего, кроме бесконечного тепла, и кивает, непроизвольно приподнимая уголки губ в мягкой улыбке.       — Бабушка часто даёт мне еду. Много еды. Если хочешь, могу делиться. Все равно отец такое не ест.       Брови Куроо от удивления ползут вверх, и Цукишима думает, что видит подобное выражение, если предлагает что-то, и после всегда следует улыбка, поэтому сердце ликующе делает удар сильнее, чем нужно, когда она действительно появляется, и волосы Куроо покачиваются от радостного кивка.       — Никогда не думал, что новость о еде сможет тебя так обрадовать. — стараясь скрыть волнение, ехидно улыбается Цукишима. — Я слышал, как девчонки обсуждают твои любимые блюда.       Куроо смеётся.       — Да, мне частенько предлагают еду перед тем, как позвать на свидание, но при всем уважении к их стараниям я все же не могу принять, — беззаботно пожимает он плечами.       Цукишима старается выглядеть менее заинтересованно, когда спрашивает:       — Почему?       — Потому что это будет значить, что я принял их чувства.       Во взгляде Куроо, как и весной, что-то, что Цукишима не может понять, но вынуждает сердце подскочить, кажется, до самой глотки, и он быстро отворачивается.       Когда Куроо такой, на него смотреть не нужно. Подросток не может объяснить, почему, но точно знает, что если проигнорирует предчувствие, то покраснеет до кончиков ногтей.       — Значит, ты готов принять чувства моей бабушки, раз принимаешь ее еду? — откашлявшись, негромко говорит он и спотыкается, стоило смеху Куроо зазвучать.       — Боюсь, я слишком молод, чтобы становиться твоим дедушкой!       — Да, я не могу звать тебя дедушкой, — кивает Цукишима и с ехидством говорит: — мы ведь уже решили, что ты моя бабушка.       И не сдерживает издевательский смех в ответ на возмущения.       В легкой беседе об учебе и планах на каникулы они дошли до ворот кладбища, где в воцарившемся молчании, обменявшись взглядами, идут вместе к могилам родных Цукишимы.       Место, где похоронены брат и мама, аккуратно, даже щепетильно прибрано, и он убирает пару высохших листьев у памятника.       Помолившись и воскурив благовония, они сидят какое-то время. Цукишима был здесь не так давно — на день рождения мамы, и каждое посещение первые секунды не может понять, что здесь делает. Однако он смотрит на склонившего в молитве голову Куроо, который не открывает глаз, и чувствует в этом что-то слишком близкое. Ведь к маме и брату, кроме родственников, приходил только Ямагучи.       Они идут к аккуратной могилке бабушки Куроо. На ней посажены неизвестные Цукишиме цветы, и одноклассник, осмотрев их, с легкой улыбкой смахивает с белого камня памятника невидимую пыль, после чего поворачивается к Цукишиме, чтобы одарить улыбкой. Юноша на нее отвечает, приподнимая уголки губ, после чего они садятся на колени и складывают в молитве ладони.       — Что это были за цветы? На могиле твоей бабушки, — немного подумав, спрашивает Цукишима.       Выходя за ворота кладбища вслед за Куроо, он шагает так медленно, как возможно. Поворот, на котором они расстанутся, близко, и не хотелось спешить. Не хотелось прощаться.       — Гардении. Честно говоря, не думал, что они прорастут, так как они ужасно привередливы, но мне даже танцы с бубном исполнять не пришлось, — с улыбкой делится Куроо, одергивая ворот рубашки, чтобы остудиться, пока полуденное солнце пекло, распространяя в воздухе духоту.       Цукишима удивлённо дергает бровью.       — Ты сам их сажал?       — Ага, — гордо отвечает Куроо, — она их очень любила, потому что эти цветы подарил дедушка, когда предложил встречаться, — а потом переводит взгляд на Цукишиму и смотрит прямо в глаза, — они означают тайную любовь.       И, отвернувшись, продолжает вышагивать, пока Цукишима, ощущая жар воздуха неожиданно сильно, тоже начинает одергивать ворот рубашки.       Откашлявшись, он спешит продолжить разговор в другом русле, чтобы отвлечься от шума в ушах, который появился после слов Куроо, но не может подобрать слова долгие секунды, что кажутся минутами.       — Кажется, твоя бабушка была очень романтичной, раз ценила эти цветы.       Куроо неожиданно расхохотался.       — Я за всю свою жизнь такой дерзкой женщины не встречал. Она могла заткнуть человека одним взглядом, чтоб ты понимал, — но вскоре смех стихает, и он с улыбкой в голосе продолжил, — когда рак желудка обнаружили, она часто твердила, что это из-за яда, которым плевалась во всех. Но со мной она всегда была безумно добра. — он молчит, видимо, погруженный в ностальгию, и, когда Цукишима собирается вставить какую-либо реплику, призванную перебить тишину, дергает головой. — Твоя бабушка тоже о тебе очень заботится, не так ли?       Он захлопывает рот и кивает, на что улыбка Куроо становится шире.       — Бабушки такие заботливые.       — Ну, не все, конечно, — пожимает плечами Цукишима, — бабушка моего лучшего друга с ним чересчур сурова. Он ее до сих пор боится.       — Понимаю, — усмехается Куроо как-то невесело и тихо говорит, — мои родители такие же. Я их не боюсь, но пока была жива бабушка, меня хоть кто-то защищал.       По сердцу Цукишимы скользит холодок чужой тоски.       У него никогда не было домашних животных или младших братьев, чтобы уметь или желать кого-то защищать. Ему, как самому младшему, а позднее единственному в семье, не приходило в голову, что кто-то может нуждаться в заботе, и сейчас, когда это чувство вдруг настигает в переулке тихой улицы, чувствует себя до невозможности жалко, потому что не умеет. Не может защищать.       Но может позаботиться, поэтому, теребя пальцы, негромко говорит:       — Если скажешь свое любимое блюдо, то я попрошу бабушку его приготовить.       Куроо молчит слишком долго, и Цукишима пытается не вслушиваться в то, как гулко сердце стучит в воцарившейся тишине.       Мимолетное дуновение ветра треплет пряди на висках, остужает взмокшую шею, по которой стекает капелька пота, и он сваливает это на духоту, что начала спадать, однако жар окутывал с каждой секундой сильнее, и, желая избавиться от этого чувства, он вскидывает голову, чтобы сказать, что это не так важно и Куроо необязательно отвечать, но сталкивается снова с тем необъяснимым взглядом, выбивающим из груди воздух. А в следующую секунду Куроо моргает и со смехом говорит:       — Мой внук такой заботливый.       Сначала растерянный от непонимания, Цукишима хмурится, когда доходит смысл сказанного, и поджимает губы, на что одноклассник хлопает — а по ощущениям больше гладит — по плечу.       — Не злись, — непривычно мягко просит он, — Я не настолько наглый, чтобы заказы делать. Пусть твоя бабушка добавит побольше любви при готовке, и я съем все до последней крошки.       Смущение, жгутом стянувшее внутренности, при этих словах отступает, и подросток, несколько секунд изучая лицо одноклассника, в ответ кивает.       Теплая.       Как весеннее солнце, что греет, но не душит жаром — такой была улыбка Куроо, когда они прощались, и Цукишима знал, что совершенно точно бабушка будет рада поделиться любовью с кем-то важным для внука. И он будет рад поделиться едой с Куроо.       Дойдя до дома, подросток долго смотрит на дверь, за которой тишина, и, подумав, вытаскивает из кармана брюк телефон.       — Ба, я сдал экзамены. Поживу у тебя недельку?       После потери мамы и брата о нем, в отличие от Куроо, было кому позаботиться, и ему тоже стоит позаботиться о той, что окружает его бесконечной любовью, потому, заходя домой, ещё до звонка знает, какие вещи собирать.

Октябрь.

      Дни в школе определенно становятся веселее, и прямо пропорционально накалу страстей вокруг внутри Цукишимы копятся дискомфорт и раздражение.       Не было такого, что он нуждался во внимании противоположного пола или был оскорблен его отсутствием, но когда стабильно раз в день подходят непонятные девушки и спрашивают о других девушках вокруг Куроо, это за гранью добра и зла.       Он стискивает зубы.       Все началось с того, что Куроо и Цукишима вместе ели. Вернее, пытались, но затея провалилась, как только к ним, тихо болтающим за партой, начали подтягиваться другие одноклассники и сбивать настроение, как лекарства сбивают температуру. Только стремительнее.       Трещащие подростки перебивали репликами Цукишиму, громко смеялись даже с несмешных фраз Куроо, но пик раздражения настал, когда какой-то чрезвычайно активный парень, резко оперевшись о парту, выбил из рук Цукишимы палочки.       Тонкие, с вырезанными узорами, они подскакивают и укатываются под парту, и это становится последней каплей.       Схватив свой контейнер, он с секунду смотрит в беспомощно распахнутые глаза и стремительно уносится подальше, туда, где нет чертовых идиотов.       Ублюдки! Облепляют Куроо, как гребаные пиявки, и высасывают из него внимание, что должно принадлежать Цукишиме. Он что, черт возьми, не может хотя бы поесть с ним спокойно?!       — Цукишима?! Цукишима, остановись же! Подожди! Не злись! — доносится крик Куроо.       Когда пальцы смыкаются на остром плече, он дергается с такой силой, что Куроо удивленно замирает.       Обернувшись, он готов выплеснуть раздражение на того, кто в этом не виноват, но сталкивается с взволнованным взглядом, и, обезоруженный им, мгновенно успокаивается.       Они смотрят друг на друга какое-то время, кажется, оба удивленные произошедшим, и Цукишима в душе хочет и понимает, что нужно извиниться, но вопреки желанию говорит:       — Я не злюсь. Только, думаю, в такой обстановке нам не удастся обедать вместе. Давай будем делать это раздельно, ладно?       После чего, стараясь не останавливать взгляд на беспомощно изогнутых бровях и губах, сжатых в линию, уходит туда, где позволят побыть одному.       Как оказалось, за популярностью приходят проблемы противнее, чем выбитые из рук палочки.       Например, слухи.       Все реже Цукишима находит в школе тихие места и все чаще сталкивается с: «А ты слышала? Мию говорила, что недавно целовалась с Куроо. У него даже встал». В такие моменты хотелось сжечь все вокруг, лишь бы получить немного тишины, в которой можно слушать не небылицы о Куроо, а его самого. Но шанс провести время вместе с каждым днем приближалось к отметке «невозможно», и Цукишима не может ничего, кроме злости, с которой смотрит на сплетников, которые мгновенно затыкаются.       Потрясающе. Вот бы научиться не только взглядом, а вздохом заставлять людей молчать.       Дальше — больше, и наступает момент, когда популярность Куроо начинает касаться Цукишиму напрямую.       — Цукишима-кун! Цукишима-кун! — звучит позади в один из дней, когда старшеклассник гадает, удастся ли поесть без жужжания сплетней над ухом.       Он оборачивается и натыкается взглядом на девушку — не шибко яркую, но симпатичную, с собранными в хвостик волосами и свисающими прядками у лица. «Милая», — думает он после недолгого изучения и кивает, давая понять, что слушает.       — Цукишима-кун, извини, что тревожу. Могу я у тебя кое-что спросить?       Юноша вновь кивает, и девушка мнется прежде, чем озвучить самый абсурдный вопрос за всю его недолгую жизнь.       — Ты знаешь, есть ли у Куроо девушка?       Видимо, на его лице появляется такое выражение, что девушка, испуганно икнув, начинает тараторить:       — Прости-прости! Я слышала, что вы близки, и пару раз видела, как вы ходите после школы вместе, вот и решила спросить! Прости меня!       Цукишима непонимающе дергает бровями и думает, что в этой ситуации абсурднее: интерес к личной жизни Куроо от девушки, которая настолько посторонняя, что не решается спросить напрямую, или то, что этот вопрос, озвученный другим человеком, начинает интересовать и его.       Пока он размышлял, девушка извелась истеричными извинениями, и Цукишима прерывает их, бросив холодное:       — Я не знаю.       После чего уходит, чтобы остаток дня провести в размышлениях.       Куроо очень популярен. Вокруг него полно людей, большинством из которых являются девушки.       Буквально половина девчонок их класса с каждым днем начинает выглядеть все лучше и подтягивать юбки выше, чтобы пройтись перед ним и показать стройные ноги. Стал бы Куроо упускать такой шанс?       Цукишима не решался ставить себя на его место, так как не интересовался отношениями в принципе, но Куроо другой. Он общительный, веселый, контактный. Он точно захотел быть хоть с одной из них...       — Говорят, он крутит с тремя сразу.       Когда очередная мерзость долетает до ушей против воли, врезаясь в не менее мерзкие мысли, Цукишима мрачнеет настолько стремительно, что компания, перемывающая кости и без того известному в школе персонажу, замолкает.       Кажется, услышать что-то намекающее на отношения Куроо с кем-либо помогло преодолеть миллион лет тренировок, и Цукишима в один момент научился-таки затыкать людей звуком дыхания.       Вот бы научиться делать это до того, как люди раскрывают свои грязные рты.       — Вау, сегодня онигири! С чем они? — восклицает Куроо, открывая контейнер.       Подросток, поджав губы, негромко отвечает:       — Ты как-то говорил, что любишь скумбрию. Она сделала парочку с ними. Остальное с водорослями и со сливой.       Куроо благоговейно вздыхает, глядя на выстроенные ровным рядом онигири, и радостно смотрит на Цукишиму, который замечает, как улыбка на губах мгновенно меркнет.       — Ты в порядке? Эй, Цукишима.       Он поджимает губы, кивая, и опускает голову, но Куроо ожидаемо не верит и, немного склонившись, пытается поймать взгляд, отчего сердце старшеклассника встревоженно бьется.       Пальцы сжимаются на голубом контейнере со второй порцией онигири, когда он, старательно отводя взгляд, говорит:       — Кто-то пустил слух, что мы с тобой близки. Девчонки лезут с вопросами, есть ли у тебя кто-то, рядом вечно болтают и... — раздраженно перечисляет он, но, пробежав взглядом по лицу Куроо, вдруг прерывается.       — А. Вот как. Постараюсь сделать так, чтобы больше не тревожили.       На лице Куроо — беззаботная и пластиковая, как крышка контейнера, улыбка, а в тоне — абсолютная брошенность, причину которой Цукишима с паникой пытается найти в своих словах. Он перебирает каждую реплику и пытается подобрать слова, чтобы остановить одноклассника, стереть с его лица это выражение, но тот, развернувшись, не дает и крошечного шанса.       Новость о том, что скоро расспросы кончатся, должна радовать, но, вспоминая убитый вид Куроо, он не чувствует ничего, кроме тоски.       В тот день Цукишима не смог съесть даже один онигири и был вынужден терпеть дискомфорт в животе весь вечер.

Декабрь.

      — Я слышала, ему нравятся блондинки.       — С короткими волосами.       — И высокие.       — Так вот почему Юки с параллельного постриглась.       — Будто у нее есть шансы.       Со временем игнорировать разговоры становится легче, и Цукишиме удается кушать больше, чем предыдущие месяцы. Слухи вокруг Куроо неизменны в своей абсурдности и, видимо, потому трогали меньше.       Сам Куроо с недавних пор появлялся в окружении устоявшейся компании в виде всем известной Киеко Шимидзу из параллели и буйного коротышки Яку Мориске, известного как бомба быстрого действия. Лишнее движение — и человек лежит, а Яку удаляется, распространяя ауру вершителя справедливости. Возможно, потому вокруг Куроо стало меньше людей — девчонок смущал вид Киеко, которой они были не соперницами, а парней — Яку, который точно сожрал бы любого коснувшегося, не то что выбившего из рук палочки. И Цукишиму эта обстановка радовала не больше прежнего.       Он смотрел на Куроо, болтающего с этими двумя за передней партой, и думал, нарушать ли чужой покой.       С последнего нормального разговора не об учебе или сопутствующих вещах, на которые уходило секунды три, прошло полтора месяца, в течение которых Цукишима по привычке раз в две недели приносил по понедельникам контейнер с едой и пытался подловить местную звезду.       Куроо где-то шлялся со своей компанией, обнаружить его одного или хотя бы в классе не представлялось возможным, поэтому подросток, окинув взглядом класс и не столкнувшись с нужным, просто оставлял контейнер на парте, а на утро обнаруживал его, тщательно вымытый, на своей. Но, в конце-то концов, должно это прекратиться. Он не курьер или наемный повар.       Они не говорили, и с каждым днем внутри разрасталась странная удушающая боль, словно что-то отобрали. Это что-то, едва заметное, жило всегда, но после обнаружения пропажи засыпать стало тяжелее, а еда казалась более пресной, чем обычно.       Непонятное чувство притуплялось, когда в редких случаях, если он или Куроо стояли у доски, взгляды сталкивались. Он не мог объяснить себе, почему, но когда это происходило, казалось, что можно вспорхнуть до потолка от царящей внутри эйфории.       Когда они смотрели друг на друга, не существовало ни класса, ни урока, ни гравитации.       В какой-то момент Куроо, кажется, ощутивший на себе взгляд, повернулся, вновь даря легкость, но, вопреки ожиданиям, ни улыбки, ни салютования пальцами не последовало. Он посмотрел так, словно впервые вообще видел Цукишиму, и отвернулся, возвращая на землю, хотя по ощущениям сбросил с небоскреба и, размазав по асфальту лепёшкой, сверху попрыгал.       Резко вытащив контейнер из рюкзака, он с противным скрежетом отодвигает стул и быстро направляется к парте, где, едва не задев Яку, встаёт перед Куроо.       — О, Цукишима! Привет!       Куроо приветствует деланно-весело, однако в карих глазах ничего, кроме равнодушия, жалящего сердце булавкой, Цукишима не видит и, игнорируя вспотевшие ладони, смотрит выжидающе после того, как с грохотом ставит на парту контейнер. Куроо изучает сосуд спокойным взглядом, заставляя потеть сильнее, и, натянув улыбку, которую можно назвать «приличия ради», с той же притворной интонацией говорит:       — Как здорово! Спасибо большое, Цукишима, но, думаю, на этом хватит. Не хочу больше утруждать твою бабушку. Я принесу контейнер завтра, ладно?       Вода может принимать три формы: твердая, жидкая и газообразная. Кажется, это общеизвестная информация из младшей школы. И, окажись Цукишима водой, был бы в твердом состоянии вплоть до этого момента. Лед умеет кипеть? Где-то за миллионы световых лет от их планеты есть та, что покрыта горящим льдом, но на их галактике Цукишима стал бы первой глыбой, исчезнувшей от этого явления за секунду при одном взгляде на неприкрытое притворство.       Чтобы не треснуть одноклассника по голове, уходит вся выдержка, поэтому, кивнув, Цукишима планирует делать выводы на спокойную голову и направляется к своей парте, когда до ушей доносится тихое:       — Кто это?       — Да так, — безразлично бросает Куроо, — Не обращай внимания.       Они говорят полушепотом, явно не желая быть услышанными, и поразительно, что, говоря о ком-то столь безразлично, Куроо беспокоится о громкости.       И поразительно то, что Цукишима не может это игнорировать.       Резко развернувшись на пятках, он, кажется, являл собой всю ярость этого мира, потому что Яку невольно отшатнулся, стоило увидеть, какой взгляд был направлен в сторону одного единственного человека.       Выхватив из рук Куроо контейнер, Цукишима, направляясь к урне, разорвал упаковку и, глядя в широко распахнутые глаза, с абсолютно равнодушным видом перевернул вверх дном, позволяя содержимому вываливаться. Во взгляде, провожающем булочки, над которыми Цукишима корпел весь вечер, он видит самое честное, что было за последние секунды, и со странным удовольствием вслушивается в шорох мелкого мусора, придавленного едой.       Демонстративно тряхнув, он, глядя в карие глаза, отправляет контейнер следом и бросает с бесконечным холодом в голосе:       — Приятного аппетита, ваше высочество.       И под шокированные взгляды выходит из класса, пытаясь игнорировать то, как ярость сменяется непонятным чувством брошенности.

***

      Кею мало лет, но он много думает и многое понимает, отчего часто слышит: "Взрослый не по годам". Он понимает, что нужно вести себя тихо в метро и нельзя обижать слабых. Что нужно помогать старшим и уважать их.       И он понимает, что не нужно злить маму, когда она грустит, пусть это происходит в последнее время чаще обычного.       Он не понимает причину ее грусти и ищет сам, но ему все ещё мало лет, поэтому не находит.       Кею мало лет, он думает о многих вещах и знает многое для своих лет. Например, что Земля вертится вокруг Солнца и что Солнце — это звезда.       Слова «измена» и «развод» он и раньше слышал, но не особо вникал в смысл до определенного момента.       Пока это не коснулось его семьи.       — Сынок, мы с папой разводимся. Мне придется переехать.       Голос мамы непривычно тихий, и Кей смотрит сначала на нее, а потом на напряженного папу.       Они сидят за столом напротив него вместе, но словно по отдельности — между ними невидимая стена, и Кей не знает, сможет ли своими костлявыми руками поднять молот, чтоб ее разрушить, поэтому только сжимает кулаки и выжидающе смотрит, пока мама продолжает говорить:       — Акитеру сказал, что поедет со мной, и у тебя я тоже хочу спросить. Ты бы хотел остаться с папой или с мамой?       В груди стремительно разрастается дыра под звук тикающих часов и шумных выдохов.       Это он или родители так громко дышат? Папа недавно простыл и часто шмыгал носом. Он точно простыл?       Беспомощно глядя из-за стекл очков то на папу, то на маму, он не знает, не представляет, какой выбор сделать. Он многое знает для своих лет, но ни в одной энциклопедии или детской передаче не говорят, как выбрать между людьми, которых одинаково сильно любишь, пусть никогда этого и не говоришь.       Если выбрать маму, папа останется один.       Если выбрать папу, мама разозлится.       Поэтому он долго смотрит, сам не понимая, что глаза наполняются слезами, и, как только две капельки оставляют на детских щеках влажные полосы, родители встревоженно подскакивают и подсаживаются рядом.       Отец, вечно молчаливый, не изменяет себе и тихо берет маленькую ладошку в свою, пока мама, обвивая острые плечи мягкими, самыми теплыми на свете руками, быстро шепчет:       — Ни к чему плакать, Кей, ни к чему. Ни папа, ни я не будем злиться, что бы ты ни выбрал. Не плачь, пожалуйста.       Кей тихо всхлипывает, склонив голову, и, когда на брюках остаются влажные следы от скользнувших по щекам капель, не в силах смотреть на маму тихо говорит:       — Я с папой хочу остаться.       Родители переглядываются на мгновение и вновь крепко его обнимают, и со стороны, где сидит мама, плечо намокает, а нежный голос с улыбкой шепчет:       — Все хорошо, сынок, все хорошо.       Она поворачивает его голову к себе и, быстро утерев рукавом свои слезы, бережно обхватывает маленькое, с не по годам взрослым взглядом, лицо ладонями и большими пальцами вытирает мокрые струйки с пухлых щек, проходясь подушечками под оправой очков и приподнимая их, отчего на мгновение ее лицо в глазах Кея становится расплывчатым. Она шмыгает носом и тепло улыбается, когда говорит:       —Мама не злится. И ты тоже не злись, ладно? Я перееду совсем не далеко — всего час езды отсюда, и мы с Акитеру будем часто-часто приезжать. Договорились?       Кей, больше не сдерживая слез, кивает, и мама крепко прижимает его к себе. Он слышит удары ее сердца и чувствует, как собственное пронзает льдинка тоски от простого, совсем не детского, осознания.       Ничего больше не будет, как раньше.       Мама и Акитеру действительно часто приезжают. Забирают в новый дом, а когда через два года после переезда мама покупает авто, привозят на несколько дней и в середине недели.       Тоска спустя время отпускает, и порой кажется, что при таком раскладе удается получить больше внимания, поэтому Кей беззаботно живет, как любой десятилетка. Балуется, дерется, смеется и исследует мир путем набивания себе болячек, не оглядываясь на какие-либо грустные моменты, как, к примеру, пропадающий на работе отец или грустная бабушка, причитающая, как неправильно поступила мама.       Цукишиме десять, и он понимает намного больше, чем раньше. Знает больше, чем раньше.       Однако есть вещи, о которых он знает, но не до конца понимает.       Например, он знает, что такое смерть — часто видел ее в фильмах и столкнулся совсем малышом, когда стоял у крышки гроба дедушки, не понимая, почему все плачут.       Понимание, что значит «потерять безвозвратно» приходит в зимний день со звонком, оповещающем об аварии.       Час назад мама сказала, что приедет, и Кей едва не скачет в ожидании, потому что из-за экзаменов он не видел ее и Акитеру две недели, и это вечность для того, кому всего десять.       В десять лет и час — вечность, потому что...       За час жизни можно разогреть ужин и поесть, поиграть в игры на компьютере и поправить фигурки динозавров на полке.       За час жизни можно, сидя в кресле с газетой, заметить, как усиливается снегопад, столь редкий для японской зимы, и подумать, что в этом нет ничего страшного.       За час жизни можно сотню раз посмотреть пропущенные на своем телефоне и ни один не найти.       За час жизни можно распланировать занятия на зимние каникулы и переодеться снова, потому что, на самом деле, час давно прошел.       За час жизни можно потерять все под покровом снега, усложнившего движение.       И всего за секунду обрасти льдом с головы до пят, когда в десять лет тебе говорят, что брат и мама не приедут.       Кею одиннадцать, и весь год он мало спит и ест. Зато много дерется и ругается, получает нагоняи от учителей и слушает нотации. И часто чувствует жжение в желудке и тошноту.       Кею одиннадцать, ногти и губы больше похожи на месиво, потому что он их ковыряет и грызет, не зная другого выхода постоянно растущей внутри злости.       Кею одиннадцать, и когда над головой звучат очередные нотации отца о плохом поведении, он чувствует, как ком из невырвавшихся эмоций трещит по швам.       Он плакал на похоронах?       — Кто ты такой, чтобы меня ругать?!       Он умеет так кричать?       — Лучше бы я жил с мамой и Акитеру!       Он правда так думает?       — В том, что они умерли, виноват ты и только ты! Мне нужно было выбрать маму! Может, тогда я хотя бы умер вместе с ними!       Он будто со стороны видит, как замахивается отец и награждает родительской пощечиной, ставшей последней каплей.       Он действительно это хотел сказать?       Кею всего одиннадцать, когда боль оставляет на языке металлический привкус рвущейся с желчью крови и вынуждает лезть на стену кареты скорой помощи, мчащейся по автомагистрали.       Кею всего одиннадцать, когда организм кричит о том, что с него достаточно, а он думает о нелепости смерти от поноса, сидя на унитазе третий раз за день.       Кею всего одиннадцать, когда отцу, до крови сгрызшему ногти, за дверью говорят, что язва появляется не только от поедания чипсов.       Кею всего одиннадцать, когда в темноте палаты, переполненной чужими людьми, приходится прятать всхлипы под одеялом.       Однако все проходит: радость от новых событий, грусть от развалившихся планов, разочарование от поступков людей.       И боль.       Она отступает также резко, как пришла, позволяя человеку проснуться с пониманием, что ее нет, и давая силы идти вперед. Даже если этому человеку совсем мало лет.       Проснувшись однажды, Кей понимает, что все пройдет, как и боль в желудке с металлическим вкусом на языке и неприятным запахом в кабинке туалета. Тяжесть на сердце скоро исчезнет, и он позволяет ей какое-то время теплиться в уголке, чтобы остальную часть себя заковать в лед, который становится с годами плотнее, остужает разум и защищает от боли.       Ведь, если подумать, неужели может быть больнее?

***

      От мыслей о той зиме, здесь, возле могил Акитеру и мамы, отголоски утихшей боли дают о себе знать тошнотой и дискомфортом в желудке. В сердце всегда отведено им место, и Цукишима думал, что не осталось в этой жизни вещи, способной сделать его уязвимым, однако...       «Да так. Не обращай внимания», — звучит в ушах, и где-то под многолетним льдом, что стоит на стремительно растущей луже талой воды, ноет и тянет.       Действительно.       Не обращай внимания.       Он говорит это себе неоднократно, когда несется после уроков на кладбище вниз по улице и едва не летит кубарем.       Он говорит это себе, когда ест порцию безвкусных булочек и, вспомнив равнодушное лицо Куроо, выбрасывает оставшееся.       Он говорит это себе, прокручивая в мыслях безразличный взгляд и шуршание мусора в урне.       Было бы прекрасно не обращать на внимание. Но не представлялось возможным.       Он стоит возле могил, кажется, десять минут, а на деле весь вечер, и замечает сгущающуюся тьму, когда тело пробирает дрожь, а щеки щиплет мороз.       Решение порефлексировать над дерьмовостью бытия в теплом доме кажется отличным, поэтому, бросив на прощание взгляд на памятники с именами мамы и брата, он вытирает нос и уходит к воротам.       — Цукишима!       Звук собственного имени на долю секунды пригвождает к месту.       Он останавливается, желая удостовериться в очевидном, и, получив подтверждение, подрывается с места.       — Эй! Цукишима!       Куроо несётся следом и, догнав, хватает за запястье, на что подросток со всей силы встряхивает рукой, обескураживая яростью движения.       Получив желаемое, Цукишима вновь ускоряет шаг и несется по дороге, стараясь игнорировать то, что преследование возобновилось.       — Цукишима! Цукишима, постой же, пожалуйста!       Безрезультатно окликает Куроо и, догнав, встает впереди, расставив руки и ноги, на что Цукишима, не одарив и мимолетным взглядом, огибает по широкой дуге и идет дальше. Одноклассник, цыкнув, повторяет жест.       Когда результат остаётся тем же, он следует по пятам и открывает рот, чтобы начать, судя по виноватому лицу, оправдываться, но юноша с абсолютно непроницаемым видом надевает наушники и прибавляет громкость зазвучавшей музыки.       Видимо, в отчаянии от непроницаемого лица одноклассника, Куроо хватает наушники за верхнюю рамку и стягивает с головы с такой силой, что штекер вылетает из разъема, и они летят вниз, пока провода на месте соединения не натыкаются на шею.       — Цукишима, послушай, я...       — Мне все равно! — кричит, что есть силы, Цукишима, сжимая наушники, и, внутреннее ликуя от выражения лица напротив, повторяет злее: — Мне все равно, что бы ты ни сказал! Вали к своим прихлебателям, а меня оставь в покое! Мне на тебя плевать!       Он тяжело дышит, глядя в остекленелые глаза Куроо, и, поджав губы, уносится прочь без преследования, уверенный в своей правоте.       Он не будет обращать внимание на зазвездившихся придурков, которые хотят, чтобы им прислуживали.       Он не будет обращать внимание на тех, кто считает остальных подданными.       Даже если в их взгляде нескрываемая боль.       Когда Цукишима скрывается за поворотом, все, что за ним следует — безжизненный взгляд.       Куроо стоит один посреди тротуара, пока стихающий звук шагов бьет молотом по крошащемуся в груди сердцу, и, когда высокая фигура скрывается в зимней темноте улиц, все, что подросток чувствует — тонкую струйку на коже. Она солью обжигает красные от мороза щеки и, скатившись к подбородку, срывается на асфальт следом за остальными жгучими и солёными.       Небо в этот вечер было безоблачным.

***

      Засыпая к утру в раскуроченной от ерзания постели, он думает, что все пройдет, обязательно пройдет, однако проходят только дни, а боль остается прежней.       Он вертится ночами, до зуда в глазах крутит ленту новостей и читает любимые стихи, но не видит перед собой ничего, кроме остекленелых глаз.       Почему Куроо так смотрел?       Почему он такой разный?       И почему это так задевает?       Холодное сердце. Холодная голова. Холодные мысли.       Жить согласно девизу, выскобленному на льдине сердца, не казалось чем-то сверхъестественным, пока, касаясь груди, не обнаруживаешь, что там ничего, кроме стиснутого жгутами куска мяса. Ни льда, ни прежнего покоя.       Происходящему всегда найдется объяснение, а то, что ему не поддавалось, можно проанализировать позже.       Он прятал все необъяснимое, непонятное где-то в чертогах разума до нужного момента, а когда время пришло, оказалось, что среди количества невыясненных "почему" не осталось и единой здравой мысли.       Осознание заставляет распахнуть глаза, и он сталкивается с самим собой. Он в отражении зеркала весь взлохмаченный, с темными кругами под глазами, смотрит так, словно находится на грани помешательства, и Кей из настоящего думает, что хуже этого существа не видел ничего.       И за последние годы хуже этого не чувствовал ничего.       — Пап? — недоуменно переспрашивает Кей, не веря собственным глазам.       Будний день последней недели каникул встречает школьника ярким зимним солнцем, заглядывающим в окна, и отцом, вертящимся у плиты, на которой в сковороде что-то усиленно шкварчит.       Мужчина, похожий на взрослую версию Кея с темными волосами, дергается от неожиданности и, увидев сына, сдержанно улыбается. И поправляет очки тем же движением руки, что и сын секунду назад.       — Доброе утро, Кей.       — Доброе. — кивает подросток, изучая отца недоуменным взглядом. — А ты чего не на работе?       — Я отпросился. — улыбка мужчины становится мягче, и он отворачивается к плите. — Всех денег не заработаешь, а тебя я с твоими экзаменами почти перестал видеть, поэтому предлагаю провести сегодня время вместе. Что думаешь?       Лицо юноши удивленно вытягивается с каждым словом. Обычно у отца мало выходных, и если случаются, то проходят дома. Они даже не выезжали никуда последние два года, потому Кей какое-то время неверяще наблюдает, как мужчина перемешивает содержимое сковородки, и перебирает в голове, какие фильмы в прокате могли бы им обоим понравиться.       Вечную занятость отца можно понять. Большие желания требуют больших вложений, поэтому тот, сколько Кей себя помнил, много работал с желанием накопить на легкое будущее сыновей. Бич старого поколения — стремление облегчить жизнь потомкам путем усложнения своей, и подросток с этим не пытался что-либо сделать с тех пор, как Акитеру не стало. У каждого свои способы справиться с болью, однако, гуляя вместе впервые за долгое время, он осознал, как этого не хватало.       Они редко общались ни о чем. Дома разговоры сводились к обсуждению бытовых вопросов и учебы Кея, новости о которой оставляли отца довольным. Тот всегда внимательно слушал об успехах, а после окунался в нравоучения о важности быть старательным, чтобы в будущем устроиться, и, говоря откровенно, у Кея бесчисленные монологи на подобные темы сидели в печёнках.       Видимо, сегодня отец понимал, что обсуждать учебу не к месту, поэтому после фильма окунулся в рассуждения о смысле выскочившей из-под кровати куклы в фильме, далеком от жанра "хоррор".       Слушая рассказы о любимых фильмах молодости, Кей, глядя на мужчину, случайно скользнул взглядом за его спину и остановился, замечая приподнятые на затылке пряди и широкую фигуру.       — Кей? Что такое? — доносится обеспокоенный голос отца, и на краю сознания вертится понимание, что реплика осталась неуслышанной.       Они не виделись почти две недели.       После случая у ворот кладбища, где были похоронены мало-мальски приятельские отношения с Куроо, они не разговаривали. Даже взглядами не обменивались.       Цукишима часто оборачивался от странного ощущения. Он мог копаться в рюкзаке или читать книгу, но в эти мгновения поднимал голову в поисках веселого взгляда карих глаз, а видел профили и затылки одноклассников и осознавал, что без тех крошечных взаимодействий школьные будни стали пустыми.       Вспоминая дни до разлада, в любом находился кадр с Куроо, и возникающую внутри тяжесть становилось сложнее игнорировать.       Каждое мгновение в школе по капельке наполнялось улыбкой и веселым взглядом, трепетным непониманием и ожиданием, но теперь из сосуда будней радость постепенно испарялась, не восполняясь.       Вместо этого приходило осознание, что он тоже совершенно пуст.       Увиденное оказалось иллюзией. У манекена в очередном магазине одежды даже прическа не такая, и Кей с негодованием допустил мысль, что помешался.       Не в первый раз видеть Куроо в манекенах — нелепость и только.       — Кей. Кей!       — Ты что-то сказал? — растерянно моргает юноша и оборачивается на обеспокоенный тон.       — Кей, что ты там увидел? Я тебя с минуту звал.       Взгляд за стёклами очков, полный сдержанной родительской заботы и беспокойства, изучает внимательно, и подросток, мысленно давая себе оплеуху, пытается быть спокойным, когда отвечает:       — Все хорошо, пап.       Мужчина кивает, и они молча продолжают свой путь.       Среди тем в голове не попадается ничего стоящего, и он надеется, что отец шестым чувством уловит, что именно сейчас расспросы будут ни к чему, однако надежды тают, когда спустя минуту тишины раздается осторожное:       — Скажи, а тебе кто-нибудь нравится?       Парень едва не подскакивает и, забывая контролировать тон, возмущённо отвечает:       — С чего ты взял?       — А вот с этого, — с улыбкой, явно догадываясь, говорит мужчина и становится серьезным, — если тебя что-то тяготит, я готов выслушать.       Он долго смотрит на отца.       Вспоминая произошедшее, Кею хочется только дать себе по лицу, и две недели, прошедшие в подготовке к экзаменам и их сдаче, запомнились бесконечным самоуничижением.       Вряд ли он сможет поделиться хоть с кем-то всем, что произошло, однако, глядя в глаза, полные понимания, редкого в их разговорах, он пытается подобрать слова прежде, чем, отвернувшись, сказать:       — Мне кажется, я совершил глупость.       Повернувшись, Кей вновь смотрит на отца в ожидании реакции. Тот кивает, позволяя продолжать, и смелее следом звучит:       — Я очень обидел одного человека.       Мужчина кивает вновь, и, когда слышит в ответ тишину, осторожно спрашивает:       — И что ты чувствуешь?       Подросток скользит взглядом по мелькающим лицам людей, но, не найдя нужное, разочарованно поджимает губы и отвечает неуверенно:       — Сожаление, — и тише добавляет, — пустоту.       — Тогда почему ты не скажешь об этом? Не скажешь, что сожалеешь? — мягко уточняет мужчина.       Кей вскидывает голову и смотрит непонимающе.       Сказать? Как? Он едва смог поделиться с отцом, который не знает, сколько было сказано в темноте зимнего вечера. От воспоминаний о беспомощности во взгляде Куроо внутренности сворачивались в узел, и если Кей мог на секунду допустить мысль, что его не уничтожат за попытку поговорить, то отметал ее моментально. Такое разве прощают?       Думать о том, что Куроо его не простит, легче, чем представить, что услышит это напрямую, поэтому Кей качает головой, отгоняя мысли о брезгливо искривлённых губах и взгляде, полном ненависти. Заслуженной.       — Ты боишься, что он тебя теперь за это ненавидит?       Он поджимает губы в ответ и кивает, после чего, немного подумав, отвечает:       — Я столько всего наговорил. Он вряд ли меня даже видеть хочет.       И, будто не в силах идти, падает на одну из скамеек, что стоят вряд.       Он теребит рукав свитера, пока холод сожаления пробирался под кожу, вызывая дрожь, словно они не в переполненном людьми торговом центре, а посреди улицы.       Собственные слова эхом звучали в голове, и Кей, ковыряя узел, не заметил, как его расплел.       — Знаешь, если бы мне дали шанс и позволили сказать то, что я хочу и что был должен сказать твоей матери и брату... Я бы сказал «прости».       Глаза Кея пораженно распахиваются, и он резко поднимает голову, чтобы взглянуть на отца.       В ювелирном, на вывеске которого задержался взгляд мужчины, сновали люди, кто-то расплачивался, и в целом вокруг них жизнь кипела, пока их собственная, неожиданно получившая виток без двух переменных, обретала новые оттенки, когда отец решил раскрыть то, что было на душе.       В его голосе не было ни скорби, ни сожаления, когда он, помолчав, продолжил:       — Нельзя сказать, что я один виноват в том, что твоя мама изменила. Но она не была из тех, кто мог сделать подобное просто "потому что". — он переводит полный глубокой задумчивости взгляд на Кея и, изучив его удивлённо вытянутое лицо, вновь отворачивается, говоря: — В отношениях двух не может быть виноват один, но пока вы живы, есть шанс все исправить, и важно им воспользоваться, чтобы не оставить сожаления в сердце.       Кей, улавливая именно то, что хотел сказать отец, отводит взгляд.       В словах того, кто жил в разы дольше, не было привычной нравоучительности. Отец говорил с ним, будто с другом, и, ощущая в подобной откровенности равенство с тем, кто по определению выше и не перестанет быть таковым, Кей смотрит на свою и ситуацию родителей с другой стороны. Со стороны не ребенка, которому десять лет, а восемнадцатилетнего выпускника, готовящегося вступать во взрослую жизнь и сталкивающегося со взрослыми проблемами.       С которым говорят по-взрослому, поэтому, придя к своим выводам, он понимающе кивает, и отец, осторожно похлопав по плечу, поднимается.       — Еще походим?       Кей, слабо улыбнувшись, кивает и поднимается следом.       Дышать стало легче. Извинившись перед Куроо, вряд ли он что-то потеряет: хуже, чем сейчас, не будет, к тому же они через пару месяцев выпустятся, а если Куроо простит...       В памяти всплывает улыбка и радостное «Цукишима!», и в груди ворочается знакомый трепет.       Если Куроо простит, то зима в сердце, наконец, закончится.       Они проходят мимо одного из перекрестков торгового центра, пока вокруг кишит толпа, и, смешавшись с ней, в отражениях витрин Куроо видит собственное бесстрастное лицо и миниатюрную девушку рядом, чей крошечный хвостик светло-русых волос смешно подпрыгивает в такт быстрым шагам.       Она что-то рассказывает, машет рукой, что не сжимает его ладонь, и Куроо слушает, но не запоминает и слова из сказанного.       Они идут, и пока Цукишима видит перед собой шанс, Куроо, окружённый теми же людьми, делает шаг не в направлении экскалатора, а сущей тоски. И, желая заполнить дыру в сердце, игнорируя людей и всеобщее осуждение, притягивает к себе девушку и неожиданно целует, не чувствуя от этого и грамма счастья, что било ключом при виде адресованной ему сдержанной улыбки.