Холодное сердце

Декабрь.

      — Видела? За руки держатся.       — Ага. А Ячи аж щебечет.       — С ума сойти, я не думала, что он такую выберет.       Шепотки настигают, стоило открыть дверь в класс.       На вошедшего одноклассника едва ли обращают внимание, когда он проходит мимо рядов и садится за свою парту. Занятие начнется через пятнадцать минут, и этого, на самом деле, достаточно много, поэтому можно убить время за просмотром ленты новостей, и Цукишима успевает выудить телефон, когда шептавшиеся девчонки восторженным галдежом сбивают мысли.       — Куроо! Куроо! Привет!       — А мы все слышали! Поздравляем, Куроо-кун!       — Как провел каникулы, Куроо-кун?!       Гомон высоких голосов раздался столь неожиданно, что Цукишиму на мгновение оглушило, а потом мир приходит в движение при взгляде на вошедшего.       Куроо не изменился за время каникул, разве что слегка похудел, судя по ставшей ярковыраженной линии челюсти и свободно сидящей рубашке.       — С чем же вы меня поздравляете, позвольте уточнить?       Доносится веселый тон, когда Цукишима, опуская взгляд на экран смартфона, невольно прислушивается.       — Ну, как же, — звучит кокетливо голос одной из девчонок, — ты и Ячи из параллели. Мы все-все знаем про вас.       И девочки начинают хихикать, а Куроо, вторя им, отвечает мягким смехом, пока Цукишима, слушая, с трудом удерживает телефон во вспотевших ладонях.       Ячи? Что они слышали? Что они знают? Что у Куроо с ней?       Пустота от мгновенного осознания, подобно черной дыре, высасывала оставшуюся выдержку и решимость, и подросток в попытке ее сжать горбится, дрожащими пальцами хватаясь за край парты.       За три года учебы в старшей школе Цукишима не слышал, чтобы Куроо завязывал отношения, лишь в третьем классе, став неожиданно популярным, доходили слухи о его редких свиданиях, что заканчивались проигрышем для пригласившей, но не более.       Сейчас же Куроо смеётся и не отрицает, и Цукишима не может не верить его смущению. Не может не верить его молчаливому согласию.       Повинуясь забытому чувству, что неожиданно вспыхнуло с новой силой, он поднимает голову и на секунду — на жалкую секунду — сталкивается со взглядом Куроо, который, стоило оказаться обнаруженным, отворачивается, поджав губы, и сердце ухает куда-то вниз.       «Пока вы живы, есть шанс все исправить»       Значимость слов, что поддерживали желание возвращаться в школу, тает, как иней под лучами полуденного солнца, и лихорадочные мысли о правдивости услышанного вытесняют остальные, пульсируют, пока Куроо, осторожно обойдя окруживших девушек, спешно выходит из класса.       И, стоило широкой спине исчезнуть за дверью, Цукишима подрывается следом и зовет слишком громко, чтобы услышал лишь один человек.       — Куроо!       Непонимающие, заинтересованные взгляды стоящих в коридоре прикованы к старшекласснику, что, сгорбившись, остановился на звук своего имени, пока Цукишима, отсчитывая в голове секунды в ожидании, готовится поскорее либо развернуть его к себе, либо удавиться в туалете от стыда.       Чужие смешки звучат громче, давят на уши, и он готов выбрать второе, когда Куроо, видимо, приняв решение, с натянутой улыбкой оборачивается.       — Привет, Цукишима! Как каникулы?       Будь эта улыбка ружьем, выбила внутренности одним выстрелом.       Он отшатывается, глядя на нее, потому что ничего более пугающего своей лживостью не видел.       Взволнованный непониманием, Цукишима едва подбирает слова, когда, сделав несмелый шаг, зовет вновь:       — Куроо... — замечая проблеск жизни в пустом взгляде, он делает еще один шаг и решается, вздохнув, проговорить: — Я хотел изви...       — Тецуро!       Имя побледневшего одноклассника звенит на весь коридор, и Цукишима едва не подскакивает от неожиданности.       Подошедшая на голову ниже Куроо и по своей ширине сравнимая с половиной его, и, глядя на радостное девичье лицо, Цукишима понимает, что ни разу не видел ее среди основного фан-клуба.       Девушка улыбается и подскакивает к Куроо, чей полный паники взгляд прикован к Цукишиме, и он смотрит в ответ с нескрываемым шоком, когда подошедшая, которую, судя по разговорам, зовут Ячи, обвив крепкую шею парня руками, притягивает его и прижимается к губам своими.       Гомон толпы, узревшей столь бесстыдную сцену, бьет по ушам и кипит в голове вместе с сотней мыслей.       Вплоть до момента, когда он вынужденно смотрел с первых рядов, был шанс найти объяснение пустоте во взгляде и неловкому смеху.       Вплоть до момента, когда он не мог сдвинуться с места от шока, был шанс, что слухи остались слухами.       Вплоть до момента, когда Куроо, глядя в глаза, не сопротивляется поцелую, был шанс поверить, что крошечная девушка, столь смело льнущая к парню — очередная фанатка, а не главная героиня правды, которую мусолят между собой взбудораженные школьники.       Слухи оказались правдой.       И это простое осознание позволяет, наконец, сделать движение.       Он дергает пальцем.       Шаркает ногой, сделав крохотный шаг назад.       Осознает в полной мере, что может двигаться.       И, не упуская возможности, не желая больше смотреть на чужие чувства, срывается с места.       Он несётся по коридору, расталкивает учеников, едва не сбивает вазу. Задевает доску с какой-то чертовски тупой информацией на стене и врывается в туалет, где моющий руки парень, испуганно подскочив, убегает при взгляде на едва ли адекватного старшеклассника, что остался один в окружении кабинок.       Шокировано глядя перед собой, Цукишима тяжело дышит, чувствуя, как по спине струится пот, и вдруг оседает на пол, хватаясь за живот.       Подняв очки на макушку, он усиленно трет лицо, желая успокоиться, когда из груди непроизвольно вырывается тихий скулеж, и, останавливая ладони в районе глаз, он сжимает их в кулаки и прижимает, но в тот момент, когда яркие вспышки рассеиваются, перед глазами ясно видна картина.       Куроо стоит посреди коридора и смотрит в сторону, когда Кей, повторяя движения девушки, обвивает его шею руками и, ловя взгляд, касается губ своими. Их прикосновения полны нежности и желания, зрители чувствуют это и тянут руки с громкими оскорблениями.       Каждое новое касание, каждое новое движение яростнее прежнего, жаром опаляет всё, что их касается с желанием оторвать друг от друга, всё, что кричит о запретах, пока Цукишима сминает губы Куроо, чей взгляд прикован лишь к нему.       Он никогда не видел никого, кроме Куроо. И сейчас его взгляд принадлежит ему в окружении чужого непринятия, на которое им плевать.       С судорожным вздохом Цукишима всем телом вздрагивает и неловко заваливается на бок.       Ладони скользят по кафелю, собирая грязь и останавливая падение, очки спадают и криво садятся на носу, пока он шокировано смотрит на стену и наполняет помещение звуком шумного дыхания.       — Это... — испуганно шепчет он.       Увиденное словно выскоблено во внутренней стороне век, он видит каждое движение, стоит закрыть глаза, и звучащий звонок не даёт времени выкинуть из головы видение.       От неожиданного звука дрожащие руки подгибаются, и Цукишима падает, но, шаркая по кафелю ногами, моментально вскакивает и убегает.       Лишь бы никто не увидел таким.       Не увидел убитым.       Остаток дня он читает неразличимые тексты конспектов и не решается поднять взгляд выше уровня парты.       Иначе не выдержит. Не выдержит и посмотрит, и это разрушит, совершенно точно разрушит его окончательно.       Цукишима не знал, откуда ему известно, но что-то подсказывает: если взгляды столкнутся, видение превратится в реальность.

Март.

      Непонятно, как вышло, что прошли месяцы, а он не может вспомнить, что было помимо учебы. В памяти не осталось ничего, кроме бесконечной зубрежки сквозь шум мыслей, гудящих подобно встревоженному улью. Их жужжание встречает утром по пробуждении, не утихает под холодным душем после абсурдных снов, и мешает уснуть ночью.       Он чудом не вмазывается в столбы, перечитывает десятки раз материалы домашнего задания и ловит обеспокоенные взгляды отца, который за ужином пытается разговаривать, не зная, что в голове его сына вещи, очень далекие от предстоящего поступления в ВУЗ.       Поэтому, когда вместо бесконечных мыслей звучит тишина, он дергается и видит в зеркале свое растерянное лицо.       Отец позади довольно мычит:       — Отлично выглядит.       Кей стоит перед зеркалом примерочной одного из немногочисленных торговых центров их префектуры. Редкие посетители шуршат выбранными покупками, где-то в зале слышны радостные приветствия консультанток и гомон таких же, как они с отцом, посетителей.       Он смотрит на отражение. Темно-синий костюм выглядит неплохо, но, честно сказать, ему все равно, в чем идти на предстоящий выпускной. Это событие не значит ничего, как и прошедшие годы старшей школы, что подарили ему три года улыбок от того, кто теперь на него не смотрел.       Да. Именно.       Все, что он мог выделить в школьных буднях — Куроо Тецуро.       Все, что он мог вспомнить — Куроо Тецуро.       И если спросить: «Что было в старшей школе?», — он скажет одно:       «Куроо Тецуро»       В старшей школе и жизни Кея случился Куроо Тецуро, и сейчас, глядя в зеркало, он видит не красивый костюм, а сто девяносто сантиметров жалкости и тоски.       Тоски о том, что отняли, пусть ему это и не принадлежало.       — Примерь последний. Если он не будет сидеть лучше, возьмем этот, — не получив ответ, продолжает говорить отец.       В ответ Кей молча закрывается в кабинке.       Вытаскивая ногу из штанины брюк, он слышит хлопок дверцы соседней, а воцарившийся шум настигает, когда незастёгнутыми остаются несколько пуговиц рубашки.       — Ну что, где наш выпускник?!       Тишину примерочной нарушает громкий голос, к которому Кей, застыв, прислушивается.       — Давай! Давай! Уо-о-о-о-о-о!       Восторженный вопль звучит в три голоса, и Кей, понимая, кто там, забывает об обуви, когда выскакивает под удивленный взгляд отца. Он забывает и о нем, забывает, где находится, зная, кого хочет увидеть.       И вдох застревает в груди, когда это происходит.       В окружении вечной троицы друзей, Куроо стоял напротив зеркала и внимательно изучал отражение, пока рядом Бокуто что-то квохтал о том, что он секс-бомба и Ячи забеременеет от одного взгляда.       — Кей? Почему ты не надел пиджак?       Голос отца звучит где-то далеко, там, где и прежний Кей, который смог бы вникнуть в смысл сказанного. Здесь и сейчас есть Кей, потерявшийся в чувствах, забывший, каково это — видеть Куроо, который поворачивается на знакомое имя.       Карие глаза неизменны, как и чувства при взгляде на них, но Кей, стоя сейчас в наспех заправленной рубашке, необутый, да и в целом, мягко говоря, потрепанный, жадно запоминал каждую линию, понимая, что в шуме мыслей и людей вокруг забыл, какое у него лицо.       С того дня они не смотрели друг на друга, и он забыл, какой он красивый.       Пальцы Куроо замирают на пуговицах жилетки. Он смотрит мучительно долго, видимо, совершенно не готовый к такой встрече и теряющий от этого всякую подготовку, всякую волю к тому, чтобы отвести взгляд. Кей прекрасно его понимает и непрерывно смотрит.       Серый — классический, а для некоторых даже невзрачный цвет — на Куроо выглядит красиво и ярко, и любые мысли в голове рассыпаются в пепел от вида аккуратно заправленной рубашки и прямых брюк на стройных ногах.       Но что важнее — Куроо смотрит на него. Лишь на него.       — Ух ты! И Цукишима тут! Костюмчик подбираешь? — радостно приветствует Бокуто и, скрестив руки на груди, встаёт перед Куроо.       Кей обжигается о холодную ярость, что теплится в, казалось бы, веселом взгляде, смотрит, не зная, что отвечать, и заглядывает за его плечо. Бокуто, прищурившись, смещается, полностью закрывая Куроо, когда в диалог вклинивается отец.       — Кей? Это твои друзья?       Подросток, одарив Бокуто откровенно неприязненным взглядом, поворачивается и, кивнув, спокойно отвечает:       — Бывшие одноклассники.       — Вот как, — кивает отец и сдержанно улыбается, — рад познакомиться с приятелями моего сына. Кажется, вы тоже готовитесь к выпускному?       Бокуто переводит взгляд на мужчину и, кажется, выглядит не так враждебно, однако неприкрытый сарказм сквозит в тоне, когда он весело отвечает:       — Все именно так, Цукишима-сан, спасибо, что обратили внимание! Мы тоже рады встретить отца такого прекрасного человека, как ваш сын!       Брови мужчины ползут вверх, а бывший одноклассник вновь переводит полный холодного презрения взгляд на Кея и, улыбаясь, говорит:       — Ваш сын просто потрясающий человек!       — Бокуто, не надо, — тихо зовет Кенма.       — Он внимательный и деликатный! Всегда следит за тем, что говорит, и искренен в своих чувствах! Это великий дар — иметь такого сына!       Каждое слово, сказанное тоном, полным яда, по кирпичику рушит самообладание юноши, и, пока отец непонимающе хлопает глазами, глядя то на сына, то на странного юношу, готовится к ответному выпаду.       — Тецуро, я нашла нужные галстуки!       Позади раздается стук каблуков, и Кей почти со скрипом оборачивается.       Хвостик светло-русых волос дергается в такт шагам, пока Ячи, улыбаясь, как мечта любого, чей идеал кто-то столь невинный, бежит с несколькими галстуками в руках.       Огибая долговязого старшеклассника, она подбегает к Бокуто с Куроо, и тот делает к ней шаг навстречу, показываясь из-за чужой спины. На его лице непонятное выражение, которое теперь мало интересует Цукишиму.       Куроо вышел к ней, а не к Кею. И этого достаточно.       — Кей, ты куда?! — непонимающе зовет отец, когда сын, подхватив пиджак и остальные вещи, направляется прочь из примерочной.       — Мне нравится этот костюм. Хочу прямо в нем пойти домой, — бросает он и, не оборачиваясь, выходит.       Когда они в абсолютном молчании расплачиваются, попросив пробить товар и снять магнит прямо так, отец внимательно смотрит на непривычно хмурого и, кажется, даже разъяренного сына.       Смотрит, и в тот момент, когда открывает рот, видимо, для расспросов, Кей перебивает его несоответствующим виду тихой просьбой:       — Прошу, не надо вопросов, пап. Не сейчас.       Молчаливый кивок в ответ — первое, что радует Кея за этот день.

Выпускной.

      Потрясающий по своей уебищности день.       Потрясающий для трагедии.       Или убийства.       Так он думал, глядя на веселых теперь бывших одноклассников и одну определенную парочку, от которой отводит взгляд, едва увидев.       Плевать. Все равно это скоро кончится.       Сегодня он получил свой аттестат, знаменующий конец многолетнего ада и отданный отцу. По словам директора, впереди ждут «перспективы и взрослая жизнь», но по ощущениям — тот же ад в других декорациях и с новыми чертями.       Взгляд повторно натыкается на Куроо. Он улыбается и смотрит на щебечущую Ячи, с которой таскается с самого начала церемонии, и губы Цукишимы кривятся от презрения.       Подтверждая негласный титул скромницы, она в простом платье цвета мяты, в котором кажется ещё тоньше и изящнее, чем есть на самом деле, на остром плече лента выпускницы. Стоит, счастливая, празднует выпускной, который наверняка станет лучшим днем в её жизни, встреченный с любимым человеком. Он наверняка её любит, раз слушает с таким вниманием, почему бы не вспоминать с теплотой в сердце?       Мерзкие мысли скручивают внутренности в тугой, болезненный узел, и выпускник отворачивается.       Над головой играет музыка, свет только от цветастого шара на потолке.       Его класс и одна из параллелей не захотели арендовать дорогой ресторан, потому решили устроить что-то вроде дискотеки в актовом зале, где до этого проходила церемония вручения. Родители деликатно удалились, чтобы обсудить, как сложно с подростками в период экзаменов, пока их дети — но уже не дети — позволили себе забыть о тормозах в стенах школы.       Даже был диджей в виде молодого преподавателя, который, восседая в углу сцены, менял музыку и, видимо, должен следить за порядком, однако выглядел так, словно собирается его учинять. Весьма колоритный, в общем, персонаж.       Там же, на сцене, присутствовал телевизор для караоке, потому что какой идиот устроит себе выпускной в школе без караоке, но пока выпускники были слишком зажаты, чтобы, пусть и на прощание, показывать бездарные способности к пению, поэтому оборудование для шоу талантов пока только присутствовало.       Цукишима смотрел на сосуды с соком, когда за спиной раздался уж слишком активный шум, и, обернувшись, среди толпы учеников из параллели увидел Льва и Яку. Переговариваясь, они что-то тащили в своих рюкзаках, лямки которых оттягивались под тяжестью содержимого, и у него было несколько идей о том, что лежит в черном ящике.       — О, Цукишима, здорова! — радостно зовет бывший одноклассник, едва завидев.       Со Львом в период обучения у Цукишимы не было ни причин общаться, ни причин ссориться, поэтому немного поболтать на прощание не кажется плохой идеей.       Может, удастся поднять настроение из «супер-отвратительного» до отметки «просто отвратительное», поэтому он негромко, чтобы слышал только адресат, проговорил:       — Привет, Хайба.       Лицо выпускника, одного из немногих, на кого Цукишима со своим ростом смотрит снизу вверх, вытягивается от шока.       — Охренеть, Цукишима! Да ты впервые меня приветствуешь. Ну, ртом! — восторженно восклицает Лев, а потом, наклонившись и обдавая алкогольным душком, шепчет: — Как мило. Хочешь, я тебя награжу? Мы алкоголь принесли. Пробовал алкоголь? Да точно пробовал, все мы нет-нет да и да, а?       Хайба улыбается заговорщицки и, сняв рюкзак, хлопает по пухлому боку.       Брови Цукишимы дергаются. Он с долей удивления изучает хитрую улыбку и не сомневается — они настолько придурки, что реально принесли алкоголь. Видимо, Льву продали, посчитав совершеннолетним из-за роста.       — Мне нельзя пить, — равнодушно отвечает Цукишима.       — Да, точно. — понимающе кивает Лев. — Помню, как тебе от одной конфетки дерьмово стало. Но у нас, кстати, есть вино. Один бокал ничего тебе не сделает?       — Сделает.       — А половина?       — Сделает.       — А...       — Сделает.       Лицо Льва становится огорченным. Пожалуй, ему стоит найти другого человека для совершения глупостей или вернуться к тем, с кем он их начал, поэтому Цукишима готовится уйти, когда за спиной раздается радостный галдеж, на который невольно оборачивается.       Куроо был в другом костюме. Не в том, который примерял, но от этого, к сожалению, не менее красивом. В набитом подростками помещении стояла духота, потому рукава его рубашки были закатаны, а жилетка расстегнута, и Цукишима старался не заострять внимание на каждой аккуратной складочке на груди и расстегнутой верхней пуговице.       Куроо оживленно с кем-то болтал, видимо, прощаясь, и внутри с каждой секундой стремительнее растекалась глухая боль от осознания, что больше они не увидятся.       Эта история закончилась. Чувства, возможно, однажды пройдут, боль утихнет, как утихала прежде, а Куроо останется ярким воспоминанием из старшей школы, из которой он не вспомнит ничего, кроме взгляда карих глаз.       Куроо останется в прошлом вместе с конфетами со вкусом клубничного пирога и горячими летними днями. Вместе с ароматом благовоний и гардениями. Вместе с булочками на пару и поднятой веткой сакуры.       Куроо останется в прошлом.       Поэтому, оборачиваясь к собравшемуся уходить Льву, Цукишима тянет стакан.       Это невероятно.       Мир какой-то чертовски резиновый.       Но ему нравится.       Расстегнув верхние пуговицы рубашки, чтобы остудиться, он убирает руки за голову и растирает пот на задней стороне шеи.       Здесь реально душно.       Вокруг — жар и люди, люди и жар, их потные спины, мокрые руки и смеющиеся лица, все они безумны от иллюзии свободы в тесном помещении и он безумен с ними.       Слушая музыку и свои бессвязные мысли, он делает то, что другие, то, что имеет шанс облегчить боль — танцует, неловко задевая других странно удлинившимися руками. Двигается, отдаваясь ритму какой-то зарубежной песни, и танцует.       Он никогда раньше этого не делал, но ему действительно становится лучше.       Неожиданно музыка стихает, играет как бы на фоне, и учитель-ака-диджей вечеринки объявляет:       — А теперь давайте петь! Я таких классных песен в караоке накачал!       И по его голосу Цукишима понимает, что проклятущий Лев с его вином и не вином добрался и до главного в этой кутерьме. Ай да Хайба, ай да сукин сын, дай бог ему здоровья.       Странная фраза, не присущая характеру, проскальзывает в помутившейся голове, и он хихикает, пока какой-то парень взбирается на сцену и, покачиваясь, под взбудораженный гвалт выбирает песню. Его пение отвратительнее настроения Цукишимы и вкуса выпитого вина, но сейчас ему хорошо, и он просто танцует под шум смеющейся и подпевающей толпы. Кажется, эта песня знакома всем, кроме него.       На сцену взбираются друг за другом бывшие школьники, откровенно пьяно поют — или воют — и, теряя тормоза, творят безумие.       Парни снимают рубашки и размахивают над головами; девчонки отправляют в толпу свои туфли и трясут волосами, и даже Киеко, совершенство во плоти, раз не только умна и красива, но и петь умеет, снимает чулок и бросает в толпу, за который парни тут же завязывают драку. Они выглядят так, будто готовы придушить этим чулком любого тронувшего, и Цукишима, глядя на них, вопреки желанию пьяно хихикает.       Следующая девчонка поет банальную песню с банальным битом, под который Цукишима дергается в танце, но на моменте, когда начинается припев, а драка набирает обороты, взгляд скользит дальше голов дерущихся подростков и натыкается на то, что не хотелось когда-либо видеть.       А ты мне нравишься так, что потеют ладони.       Заметив их, он застывает на месте, и холод пробирается под кожу, вызывая дрожь.       И без тебя я не знаю, кто я.       Боясь, что рухнет, когда руки Куроо скользят по ее талии, он хватается за чьё-то плечо.       Ну почему ты влюблен в другую?       Их глаза закрыты, а между тесно прижатых губ мелькает чей-то язык.       А я тебя ревную.       И в Цукишиме все рвется, потому что его маленькая мечта — убить ее и оказаться там.       Цветомузыка над головами окрашивает лица то в фиолетовый, то в желтый. В глазах Цукишимы все плывет, и он едва ли замечает, как слезинка, в которой отражаются красные и синие лучи, катится по щеке.       Они разрывают поцелуй, подарив напоследок нежное касание губ, и, улыбнувшись, пытаются попасть в ритм музыки, которую он больше не слышит.       Мелькают перед глазами чьи-то плечи и затылки. Сбоку шумят дерущиеся. Слепят лучи цветомузыки, пока он, дезориентированный, несётся прочь, расталкивая толпу.       Вконец опьяневший от горя, он отпихивает какого-то парня, думая, что это выход, но натыкается на лестницу сцены, с которой сходит допевшая девушка. Первым порывом было убежать, но шальная мысль закрадывается в помутневшую голову.       А что такого?       Он выпускник.       Аттестат получен, этих людей вряд ли удастся встретить, и максимум, что его ждет — место в истории школы за самую провальную первую любовь.       Он — полнейший неудачник, хуже не будет, поэтому, вновь отпихивая кого-то, взбирается на сцену под гул возбуждённых выпускников.       — Нихрена себе, да это ж Цукишима! — орет кто-то, а учитель пьяно улыбается.       — Какую песню тебе, парень? — весело бросает он, и Цукишима отвечает прямо в протянутый микрофон, липкий после чужих потных ладоней:       — Предыдущую.       Это полная лажа. Он едва ли попадает в ритм, потому что не знает слов, не успевает за бегущей строкой на экране телевизора, а толпа хохочет и улюлюкает, но ему плевать.       Пока в сердце дегтем расплывается тоска и сожаление, ему нужно выплеснуть это любым способом, иначе лавина погубит, затопит окончательно. Сожалеть о позоре перед толпой он не будет больше, чем о поступке перед одним человеком.       Она получает ту теплую улыбку, которой грел его прошедшие годы Куроо?       Она знает, что он сажает цветы на могиле бабушки, которую так сильно любит?       Она знает, что он похож на ребенка, когда переживает о ком-то?       Она знает, как вкусно он умеет готовить и как внимателен к другим?       Она любит его так, как любит его Цукишима?       Строки припева наполнены отчаянием, что плещется в нем с зимы, и, чтобы ее выразить, нет нужды смотреть на телевизор. Он знает слова, потому что это не песня, а его гребаная жизнь, в которой все было окружено льдом и холодом, а Куроо растопил его своим теплом, и чувства, словно океан в шторм, бушуют внутри с тех пор и разрывают плотину.       Это не песня. То, что происходит с ним, то, о чем поёт, скорее крик о помощи, потому что, поняв, чего или кого не хватает в серых буднях, он не знает, как вернуть потерянное.       В кричащей толпе вряд ли найдется ответ, но он переводит на нее взгляд и, изучая потные и смеющиеся лица, неожиданно близко к сцене видит его лицо и поет, надеясь, что это не обман отупевшего от отчаяния мозга.       — А ты мне нравишься так, что потеют ладони       Глаза Куроо распахиваются, и в них мелькают розовые блики.       — И без тебя я не знаю, кто я       Все начинает плыть, и он не замечает, как подростки у сцены возмущенно галдят от толчков бегущего к сцене человека.       — Ну почему ты влюблен в другую       — Черт возьми, вот это да...       — Куда он смотрит?       — Охренеть!       — Да он ща расплачется!       — А я тебя ревную       Дрожащим голосом допевает припев Цукишима и замолкает.       Минус второго куплета продолжает играть, толпа свистит и гудит, разговоры становятся громче, а подросток не может ни слышать их, ни смотреть, потому что перед глазами образ одного человека, в котором Кей видит только свое упущенное счастье.       На вновь заигравшем припеве рука непроизвольно опускается, и он не замечает, что поет без микрофона.       — А ты мне нравишься так,       Что потеют ладони.       И без тебя я не знаю,       Кто я.       Ну почему       Ты влюблен в другую?       И, срываясь, шепчет:       — А я тебя...       А потом, всхлипнув, совершенно не замечая собственных слез, несется к лестнице, чтобы спуститься, но на ее верхушке врезается в чью-то грудь, в которой, как бешеное, бьется сердце.       Подняв взгляд, он видит то самое тепло, что успел забыть, и счастливый вздох застревает в груди вместе со рвущимися рыданиями.       Затащив Цукишиму обратно на сцену, Куроо обхватывает его руку, в которой зажат микрофон, своей и поет без музыки, что секунду назад кончилась.       Поет не так чтобы хорошо, но сносно. Его голос разносится над головами удивленно замолчавших зрителей, которых ни он, ни Цукишима не видят, глядя друг на друга.       — А ты мне нравишься так, что потеют ладони       Глаза Цукишимы пораженно распахиваются.       Ладонь, сжимающая его пальцы, мокрая.       — И без тебя я не знаю, кто я       Во взгляде Куроо — целый мир, направленный только на него.       — Ну почему ты влюблен в другую?       Он дёргает бровями и смотрит с немым вопросом.       Куроо кивает и меняет смысл песни и существования Цукишимы.       — А я тебя люблю       Он допевает, а слова продолжают эхом звучать в ушах застывшего парня.       В тишине, полной сотни вопросов и непонимания, отчетливо слышно дыхание Куроо, и Цукишима, глядя в полные обожания глаза, не уверен, что это реальность.       Вокруг — шокированные невиданным очевидцы и мрак неизвестности, а Куроо стоит напротив и, убрав от лица микрофон, повторяет только для него:       — Я тебя люблю.       И в этот момент начинается безумие.       — Какого хера?!       — Это что сейчас было?!       — Педики!       — Охренеть!       — Пиздец, ты снимаешь?!       — Целуйтесь, черти!       Цукишима дергается от обрушившегося гвалта и смотрит на разъяренную толпу, а когда видит, что кто-то, сдерживаемый крепкими руками неизвестного, даже рвется к ним на сцену, испуганно смотрит на Куроо. Быстро обведя взглядом происходящее, тот ловит его взгляд и кивает на толпу. Цукишима смотрит на нее, безумствующую и кричащую; смотрит на Куроо, который вопросительно кивает, и, недолго думая, кивает в ответ.       Зал наполняется противным скрипом из огромных колонок и криками оглушенных выпускников, когда микрофон падает на сцену. Цветомузыка слепит глаза, вынуждая их слезиться, а они берутся за руки и, разбежавшись, прыгают.       Океан расступается, а они, сжимая мокрые ладони друг друга, бегут ему наперекор, расталкивают, наступают на чьи-то ноги и уносятся прочь, оставляя все, что было до.       Они бегут по коридору, словно от своры собак, тяжело дышат и вламываются в класс на первом этаже в совершенно противоположном крыле.       Отыскав швабру, Куроо спешно подпирает ею ручку двери и оборачивается. С секунду глядя, словно убеждаясь, что перед ним действительно Цукишима, он ладонями обхватывает его лицо и впивается в губы яростным поцелуем.       И, кажется, заставляет умереть от эйфории.       В ушах — шум океана, а в голове ни единой мысли, лишь ощущение бесконечного счастья. Он неумело целует в ответ под эту какофонию, сжимает Куроо в крепких объятиях, будто предназначенных для перелома костей, и не знает, что вместо шторма их окружает тишина пустого класса.       — И когда планировал сказать? — оторвавшись, шумно шепчет Куроо и прижимает к парте с такой силой, что ножки противно скрежещут о пол.       — Я не планировал, — отвечает он шепотом.       Куроо падает на стул, обнимает за талию севшего сверху юношу. Недовольно пыхтит, а после вновь прижимается к губам, даря вкус алкоголя и бесконечной любви.       — Придурок. Какой же ты придурок, — зло шепчет он, и Цукишима разрывает поцелуй.       — Не помню, чтобы, будучи влюбленным в кого-то, начинал встречаться с девчонкой и обжиматься с ней по всем углам, — возмущенно говорит он в голос.       — Я в тебя три года влюблен и имею право попытаться это закончить, когда ты меня посылаешь. Как думаешь? — возмущается Куроо в ответ, и к щекам приливает жар.       Взгляд карих глаз полон обиды, и он отводит на секунду свой, но, откашлявшись, вновь смотрит.       От прежнего опьянения остались совершенные поступки, потому он, вновь откашлявшись, твердо говорит:       — Прости меня, — пораженный взгляд Куроо подначивает продолжить увереннее, — мне правда жаль, что сказал тогда все эти вещи. Я был ужасно зол, потому что никак не мог с тобой хоть немного поговорить. Даже за передачей еды.       Куроо смотрит так, словно на него упало небо, и растерянно лопочет:       — Но... Мне казалось, что ты сам со мной говорить не хочешь.       Брови Цукишимы удивлённо ползут вверх, и Куроо пораженно продолжает:       — Ты же сам возмущался, что нас считают друзьями.       — Чего-о?! — шокировано тянет Цукишима, на что Куроо шикает, бросая взгляд на дверь, и приходится перейти на громкий шепот. — Я не на это был зол!       — А на что? — тупит парень, и Цукишима цокает языком от досады.       Вспоминая чувства, когда вокруг каждый день говорят и спрашивают об отношениях того, кто тебе нравится, в нем просыпается прежняя, давно уснувшая злость. Кто вообще захочет думать, что объект симпатии в кого-то влюблен?       — Меня все время спрашивали, встречаешься ли ты с кем-нибудь, — хмуро объясняет он, но, не видя понимания, снова цокает языком от смущения и продолжает, но тише: — из-за них я сам начинал думать, в отношениях ли ты с кем-то... Представлял, и сама мысль бесила. А еще они вечно к тебе приставали и не давали нам провести немного времени вместе. Тот парень выбил мне из рук палочки! Придурок, — ругается Цукишима, выплескивая накопленную обиду, но после, глядя в пораженно распахнутые глаза, мягче заканчивает: — но я никогда не хотел прекращать с тобой общение.       Он отсчитывает секунды с момента воцарившейся тишины, но на шестидесятой сбивается, пока Куроо продолжает молчать.       — Скажи что-нибудь, — не выдерживает парень.       — Я придурок, — утверждающе кивает Куроо и продолжает смотреть.       — Что-нибудь новое, — саркастично бубнит Цукишима, но в ответ получает молчаливый взгляд.       Он забывает отсчитывать, поэтому непонятно, сколько Куроо смотрит прежде, чем попросить:       — Можно я тебя поцелую?       — Конечно, ты ведь...       И слова остаются невысказанными, когда теплые губы приникают к его, даря на этот раз не яростный, полный эмоций и страсти, поцелуй, граничащий с попыткой съесть друг друга, а нежный, тягучий, словно клубничная конфета.       Губы Куроо со вкусом вина и обожаемой клубники, Цукишима облизывает их, неумело целуя и пораженно вздыхая, когда язык Куроо касается его губ, а он их раскрывает, чтобы углубить поцелуй.       «Это мокро», — думает он, скользя по чужому языку, сминая губы и по неопытности клацая зубами.       «Это сладко», — приходит следом мысль, когда Куроо спускается поцелуями по подбородку и покрывает ими шею, обдавая кожу тяжелым дыханием, а ладони осторожно поддерживают за талию и затылок, пока пальцы Кея ерошат черные волосы на висках.       Холодное сердце. Холодная голова. Холодные мысли.       Старый фундамент его сущности рушится, и ледники крошатся, вынуждая когда-то закованное в холод сердце радостно биться в груди, разгоняя кровь по телу с новой силой и заставляя задыхаться от жара.       Он такой пьяный. Он такой счастливый.       Ручка вдруг начинает биться о древко швабры, словно кто-то пытается вломиться, дверь дергается под напором чужих рук, а Цукишима с Куроо испуганно подскакивают с места, но расслабленно выдыхают, когда слышат голос Бокуто.       — Тецуро, ты тут? — негромко зовет он, и на лице Куроо появляется веселая улыбка.       Стоило убрать швабру, как дверь распахнулась, позволяя троице вечных друзей ввалиться, стремительно наполняя помещение запахом алкоголя.       — Вот это заныкались, мы вас минут двадцать ищем, — усмехается Бокуто, и Куроо усмехается следом.       — Что там народ? Буянят? — осторожно спрашивает он, обведя взглядом помятых друзей.       В диалог вступает Акааши, говорящий под действием алкоголя непривычно живо.       — Еще как. Девчонки рыдают, парни дерутся за чулок Киеко, тот препод в открытую херачит принесенную им же водку. Нас чуть не порвали, пока мы держали самых ёбнутых. Они за вами побежать хотели.       Куроо хохочет так громко, что Цукишима дергает его за рукав и моментально сталкивается с враждебным взглядом Бокуто. Готовый к нападкам, он напряжённо замирает, однако бывший одноклассник молчит и переводит взгляд обратно на Куроо, на лице которого мелькает сожаление.       — А Ячи... Что она там? — осторожно спрашивает он, и неожиданно Бокуто хохочет.       — Моя любимая часть, — сквозь смех говорит он, и Кенма, не трезвее своих друзей, но все такой же спокойный, объясняет:       — Она там с Киеко целуется. Мы на них в другом классе наткнулись, пока вас искали.       — Чего?! — шокировано восклицает Куроо, и отвисает челюсть даже у Цукишимы.       — А ты что, думал, один безответно влюбленный гей в этой школе? — смеется Бокуто и вновь смотрит на Цукишиму. В его взгляде неприкрытая враждебность, а в тоне ни грамма веселья, когда говорит: — Еще одна выходка, Цукишима, и я тебя сожру, понял?       — Выключай мамку, Котаро, — отмахивается Куроо и берет руку Цукишимы в свою, стоило тому дёрнуться, — мы сами разберемся, если что, ладно? К тому же, ты видел эти кости? — вдруг заявляет он и под возмущенный взгляд Цукишимы поднимает его руку, после чего смыкает пальцы вокруг тонкого запястья. — Ты подавишься. Твой маленький совячий клюв не одолеет их.       — Кошак помоечный, — ржет Бокуто и слабо пинает в бедро, — ладно, если что, ваши пиджаки я нашел, заберу их с собой домой пока. Да, Цукишима, и твой тоже. Не спрашивай, как я его нашел. Я сова, я вижу очень далеко. Так что лучше бы вам обоим свалить подальше, чтобы фан-клуб Тецуро не начал искать мести.       Куроо, внимательно дослушав, переглядывается с Цукишимой. Получив согласный кивок, он сжимает его пальцы и непривычно мягко говорит:       — Вы...       — Потом, — спокойно прерывает Акааши решившего расщедриться на нежности Куроо.       Кивнув Цукишиме, он разворачивается к двери, и за ним выходят остальные, оставляя парочку в окружении парт и стульев одних.       — Что ж, — спустя время вздыхает Куроо и, переведя взгляд на Цукишиму, вдруг говорит: — меня официально кинула девчонка. Ради другой девчонки. Мой гей-радар как-то не в ту сторону работает, похоже.       Цукишима в ответ кивает, обдумывая все ранее сказанное, а Куроо, немного помолчав, ловит его взгляд и вдруг говорит:       — Будешь моим парнем?       Цукишима дергает бровями с немым вопросом, идиот ли он, и получает подтверждение в виде молчания.       Когда Куроо продолжает смотреть, Цукишима, тяжело вздохнув, кивает, и на лице парня расцветает полная радости улыбка, которую, к своему ужасу, Цукишима начал забывать.       — В таком случае, мой парень, давай договоримся, что впредь будем друг с другом предельно честны. Никаких недомолвок, отталкиваний и прочего дерьма. Хорошо?       — Хорошо, бабуля, как скажешь, — саркастично улыбаясь, с ехидством отвечает Цукишима и улыбается шире, когда Куроо возмущенно тыкает в грудь.       Он что-то возмущенно бубнит, машет руками, одной из которых сжимает ладонь Цукишимы, и тот, глядя на искаженное недовольством лицо, пытается поверить, что это все — реальность. Как возможно, что Куроо не с Ячи, а с ним? Говорит с ним, сжимает его руку и предложил встречаться именно ему?       Желая выбраться из сна, чтобы не утонуть в нем окончательно и не умереть от горя, когда проснется, Кей притягивает не успевшего замолчать парня за расстёгнутый воротник и целует, ловя удивленный взгляд. И с подкашивающимися от счастья коленями осознает, что это явь.       Его главная мечта в его руках, нежно целует и так жарко обнимает, что расплавиться можно.       Его главная мечта исполнилась, и сны перестали быть снами.       Его главная мечта — Куроо Тецуро.       Он целовал, считая, что это не продлится долго, но Куроо не спешил отстраняться, видимо, забывшись. Шумно дышал и бесконечно касался лица, шеи, оголенного кусочка груди, словно тоже не мог поверить, и Кей, едва не отключаясь от наслаждения, пересиливает себя, когда чужие ладони скользят по талии.       Нехотя отстраняясь, он шепчет:       — Давай лучше уйдем отсюда. Мало ли что.       Куроо, немного летящий, растерянно моргает, и Цукишима тянет его к окну.       Они спрыгивают во влажную траву, переплетают пальцы и идут прочь с территории школы в холод ночи, навстречу неизвестности и взрослению.       Когда за спиной остались десятки метров тишины и пройденных шагов, Куроо останавливается и лезет в карман брюк. Под вопросительным взглядом Цукишимы он шарится в кармане, а потом выуживает конфету в розовой обертке с рисунком клубничного чизкейка, которую протягивает.       — Все время их ношу, знаешь, — смущённо объясняет он пораженному парню.       Сжимая одной рукой ладонь Куроо, а другой, убранной в карман брюк, конфету, Цукишима шел и думал, что в этой жизни у него не было дня счастливее.       И он никогда еще не был так счастлив.

Эпилог.

      — Да. Да, в пять. Нет, ничего не бери, кроме своей крепкой задницы. Да, давай, пока.       Куроо нажимает на кнопку отбоя, и Цукишима, вышедший из ванной, трясет мокрыми руками.       — Что там?       — Бокуто спрашивал, что нужно взять. Я попросил принести хлеб, — невозмутимо отвечает Куроо.       Подойдя к мужчине, он оставляет на его губах легкий чмок, но для Цукишимы этот жест мало что объясняет, потому решает озвучить вопрос.       — Хлеб? Кто просит принести хлеб на новоселье?       — Это я про его булки.       Куроо звонко хохочет от полученного подзатыльника и утягивает Кея в поцелуй, на который тот сначала отвечает притворно-нехотя, но вскоре входит во вкус, обнимает и мокрыми ладонями скользит по шее, с ухмылкой ловя губами шипение.       Их квартира маленькая — такая, какую позволили купить накопления отца Кея, сделавшего подарок на выпуск сына из университета, и в ней еще многое исправлять, но он знает, что они справятся. Они с Куроо всегда со всем справлялись.       Четыре года с выпускного были наполнены учебой, нервами и, вопреки всему, любовью. Однако, даже будучи бесконечно счастливым рядом с Куроо, он не мог сказать, что они идеально подходят друг другу. Первый год их отношений вовсе был наполнен сплошными ссорами и страстью.       Куроо вредный и требует, чтобы все было так, как хочет он.       Цукишима плох в выражении чувств и предпочитает прятаться от конфликтов, нежели их решать.       Счастье не было безоблачным, над головами однажды нависали грозовые тучи намечающегося расставания, но проходили часы, дни, недели, и понимание того, что друг без друга нереально, меняло, помогало исправиться, смягчаться и учиться уступать. Учиться быть честными. Учиться быть вместе.       Проходили годы. Ссоры становились более редкими, как разговоры родителей о том, что негоже так жить.       То, что выпрыгивание из шкафов было на второй год отношений, консервативные разумы не смущало.       Родители Тецуро спустя десятки ссор и объяснений подуспокоились, но продолжали относиться к их отношениям с молчаливым недовольством. Отец Кея — с мягким непониманием, но у него не было другого выхода, кроме как принять, что единственный сын сияет рядом с человеком по имени Куроо Тецуро. Сияет так, как никогда и ни с кем не сиял.       Единственной, кто не задавал вопросы о правильности, оказалась бабушка Кея.       Став бабулей и для Тецуро, она дарила им любовь, понимание, помогала решать конфликты и стала первой, кому они сказали, что будут жить вместе.       Цукишима в мыслях перебрал список немногочисленных гостей. Посиделку с родителями они проведут отдельно, сойдясь во мнении, что двум поколениям, разница в мышлении между которыми — пропасть, лучше не сталкиваться, и потому праздновать придется дважды с самыми близкими, но очень разными людьми.       Первыми, конечно же, были Ямагучи, Бокуто, Акааши и Кенма. Данный пункт не обсуждался — давние друзья были включены по умолчанию.       Далее шла Киеко, с которой, к удивлению Цукишимы, дружил именно он с тех пор, как они оказались одногруппниками в одном университете.       Отношения Киеко и Ячи продлились два года. Девушки давно жили счастливо со своими партнерками, и, общаясь с Киеко и ее нынешней девушкой, Цукишима понимал, почему Куроо на третьем году обучения часто с ней водился. И понимал, что это было не только для распугивания других девушек.       Также было принято решение пригласить университетских приятелей Тецуро, с которыми Кей хорошо ладил — Савамура Даичи и Сугавара Коуши.       Куроо и Савамура сошлись, потому что были в одном потоке, и вскоре присоединился Сугавара, с которым, как раскрылось после долгого общения, ставших хорошими друзьями однокурсников связывали очаровательнейшие в своем проявлении романтические отношения, что длились с начала старшей школы.       В итоге ни один рассказ о том, как двое кажущихся скромниками школьников ныкались по углам, обжимаясь и познавая новые чувства, не обходился без шуток Куроо о том, что его с этими людьми свёл гей-радар.       Перечисленных было достаточно, чтобы отпраздновать начало чего-то нового и неизведанного, как совместная жизнь двух любящих людей.       Думая о предстоящих буднях, что вскоре кардинально изменятся, Кей знал — в начале будет сложно.       Наверняка они будут ссориться и разбираться, кто неправильно отсортировал вещи для стирки. Придется терпеть утреннее плохое настроение и не всегда цветущий вид. Совершенно точно они будут самыми ужасными и шумными соседями для тех, кто живёт через стенку.       Но, глядя в лучистые глаза Куроо, раз за разом целуя его, греясь в объятиях, что оставались самыми нежными на протяжении четырех лет, Цукишима знал, что они справятся. Обязательно справятся.       И сердце, давно растаявшее и бьющееся без препятствия в виде ледников, радостно стучало от переполняющей любви.