Sweetheart

      Признаться, отчаянная решительность, с которой Эклберг просил о разговоре, заинтересовала Фицджеральда. За этим талантливым, но несмелым человеком редко наблюдались подобные порывы. В чём же их причина? Неужто хочет воспользоваться _этим_ шансом? Шансом, на котором построен особый рынок.       Будет забавно оказаться правым.       Пока Эклберг собирался с духом, Фицджеральд ждал. В его взгляде таилось мальчишеское озорство, будто ему предстояла не рабочая беседа, а урок занимательной химии. Ну-ка, что же кроется за проявленной настойчивостью?       — Мистер Фицджеральд, сэр… — сипло начал Эклберг, прочистил горло и продолжил, нервозно колупая ногтями манжету рубашки: — Мистер Фицджеральд, если у вас нет на меня планов… То есть, если нет распоряжений… Можно ли мне пойти домой пораньше?       Эклберг был чем-то взволнован, однако смотрел Фицджеральду в глаза и упрямо поджимал губы. Его взгляд казался осмысленным и бессмысленным одновременно — совсем как у людей, впавших в панику. До чего же его робкая храбрость напоминала о Луизе! Вслед за новой схожестью Фицджеральд автоматически перебрал другие, замеченные ранее: скрытый авантюризм, проблемы со зрением и приступы туманной мечтательности, провоцирующие на шутки о кроликах и удавах. На первый взгляд их можно было бы легко принять за родственников.       — Что-то случилось?       Эклберг с улыбкой покачал головой:       — Нет-нет, всё хорошо! Видите ли, скоро праздник… Мне нужно время на подготовку. Надеюсь на ваше понимание.       Бинго. Ожидаемое, забавное бинго.       Фицджеральд расслабился в кресле с выражением отеческого умиления на лице. Значит, этот славный парень хочет приготовить сюрприз для подружки. Надо же, как быстро он наладил жизнь! А ведь совсем недавно он желал с нею покончить.       Ах, Зельда, если бы…       От неуловимо возникшего вихря из картин прошлого тяжелеет на сердце. У Фицджеральда тоже была любовь, были невинные прелюдии и горькие испытания, пока жизнь не превратила её в какой-то жестокий эксперимент.       Улыбка Фицджеральда превратилась в неискреннюю деловую маску. Участливому Эклбергу необязательно знать, какую подавляющую цепочку мыслей и образов он запустил.       — Сперва убеди меня, что твоя отлучка не принесёт ущерба работе.

***

      На форумах Эклберг вычитал, что лучший валентиновский шоколад — самодельный: мол, вы уж точно вложите в него все свои чувства. «Шоколад скажет о них за вас», уверяли его. На миг предисловия приобретали тот же приторно-вязкий оттенок, что и всевозможные рекламные плакаты. Здесь, в Японии, упоминания о Дне Влюблённых появлялись в поле зрения сразу после новогодних выходных. Может, без их влияния Эклберг в жизни не додумался бы до той сумасбродной идеи…       Он проштудировал достаточно теории и собирался потренироваться, прежде чем перейти к окончательной практике. Ради этого в вечер пятницы Эклберг вернулся домой пораньше и не планировал ничего на выходные. Несмотря на основательную подготовку, ему не удавалось отделаться от беспокойства. Сталкиваясь с такой тонкой наукой как любовь, Эклберг чувствовал себя неуклюже. Даже энтузиазм и решительный настрой не могли поправить дело. Ему мерещились преступления против каких-то элементарных, непреложных истин. Эклберг ещё не успел узнать о них, а уже корил себя за неведение, хоть и пытался оправдать себя — «я же новичок». Его закономерно тянуло показать себя лучшим.       — Просто следуй рецепту, — наставлял себя Эклберг, собирая на столе всё необходимое. — Большего и не нужно. Итак, часть нарезать, а часть — растопить при температуре…       Всё, что от него требовалось — следовать инструкции. Просто и понятно. Эклбергу не хватало похожих инструкций для чувств. Он жаждал чёткости, конкретики, определённости: вот тут гормоны шалят, вот тут тебе человек нравится, вот тут ты просто рад человеческому отношению. К его большому сожалению, жизнь была далека от тех линейных цепей последовательностей, что были привычны для программных кодов.       Эклберг не был до конца уверен в истинной цели своей затеи. Желание отблагодарить, выказать уважение? Действительно? Если замешано только оно, почему же вспоминаются те слова? Те странные слова… Отравленные слова. Подобно вирусу, они вносили смуту в разум Эклберга.       «Я или растворитель. Какой яд ты выберешь?»       Это из-за них ничего не получалось.       — Растопить… Уменьшить температуру до…       Стоило Эклбергу хотя бы попытаться сосредоточиться на рецепте — и вдруг выяснялось, что нечто другое уже завладевало его вниманием. Ему не удавалось, как прежде, заставить себя погрузиться в дело. Это пугало Эклберга. От этого замирало сердце, сознание застилала тонкая шипящая пелена, а движения становились слишком медленными.       Один вопрос порождал другие. Что подойдёт элегантному и уверенному в себе человеку? Точно ли получится ему угодить? У богатых обычно притязательные вкусы. Как же сделать так, чтобы ему понравилось?       — Уменьшить температуру…       Эклберг желал сказать многое, хотя и считал свои слова чепухой. Открыто восхититься несгибаемой волей и преданностью своей семье. Отметить его харизму. Поздравить с возрождением Гильдии. Признаться в…       Фицджеральд был блистательным и подавляющим, воплощением активного вулкана. Он завораживал до потери речи. Перед ним и лавиной откровений, предназначенных ему, Эклберг терялся. Бывало, непонятные спазмы сдавливали Эклбергу горло; тело словно шло наперекор личности и заставляло молчать. Несвязные, звучавшие подобострастно и фальшиво, его слова лишь впустую отняли бы время Фицджеральда. Как же уловить главное среди них? Что же именно должно быть главным?       — Э? Почему оно не растапливается? Ладно, начну сначала.       Эклберг сбивался: ошибался с температурой, отвлекался, медлил, торопился. Чем больше огрехов он совершал, тем сильнее шипело в ушах и белело перед глазами. Сохранять в целости пальцы ему удавалось не иначе как чудом. Стуку ножа вторила неприятная пульсация в затылке. Сознание сошлось в одной крохотной точке, на одной мысли: «не получается, у меня ничего не получается». Треск шоколада и орехов начинал раздражать. Шоколадная крошка размазывалась по столу, по полу, по лицу. Шоколад не застывал в формах, а если застывал, то был слишком хрупким либо превращался в решето из-за пузырей. Шоколадные комки не растапливались и липли к стенкам миски. После работы лопаткой и ножом несколько часов кряду перенапряжённые руки сводило судорогой.       Механическая выверенность рецепта рушилась. Доверив дело эмоциям, Эклберг заработал головную боль, горы грязной посуды и забракованного шоколада. Он обвинял себя в самонадеянности: с чего решил, будто за два-три дня осилит то, чему люди учатся месяцами?       После неудач он ненадолго прислушивался к голосу разума, к аналитике и логике. Холодная голова всегда бывала полезнее сердечных порывов.       На исходе субботы Эклберг уже всерьёз подумывал упростить себе жизнь и отступиться от бессмысленной возни. Быть может, в магазинах ещё что-то осталось? Да и чувства, в отличие от денег, никуда не денутся…       Но…       «Если опять сдамся на полпути, лучше вообще не признаваться! Я хочу его признания! Я должен сказать ему, что я ...!»       Взрывная волна раздражения будто выбросила Эклберга из состояния оцепенения и мути.       Отдохнув и наскоро перекусив, Эклберг выложил из холодильника ещё одну шоколадную плитку.

***

      «Мой яд — восхищение вами», — прочёл Фицджеральд на ярлыке коробки.       Эклберг не стал дожидаться начала рабочего дня и встретился с Фицджеральдом на пороге его апартаментов. Кумир, босс и предмет воздыханий пока не блистал. Это был сонный, озадаченный, совершенно обычный мужчина по имени Фрэнсис.       Фрэнсис не сумел добиться от Эклберга внятных объяснений насчёт раннего визита — тот всё повторял «это для меня важно». Измождённый вид и полная тихого торжества улыбка настораживали: не пребывает ли Эклберг под действием чьей-нибудь способности? Нет, это всё тот же Эклберг, только… воодушевлённый. Он вручил Фицджеральду скромную белую коробку, перевязанную алой лентой, и, скомканно распрощавшись, ушёл.       «А… Этот день наступил», — сообразил Фицджеральд, всё ещё ощущая кожей крепкое рукопожатие.       Со своим валентиновским даром Эклберг умудрился впервые опередить Луизу, жившую, к тому же, по соседству с начальником; на протяжении нескольких лет именно она первой дарила Фицджеральду плитку шоколада — символический знак уважения.       Значит, вот ради чего он тогда отпрашивался. Небось, долго решался, а в последний момент бегал по магазинам (так поступал в своё время ухаживавший за Зельдой Фрэнсис). Пятничная догадка с сюрпризом для подружки вызывала ироническую усмешку. Кто бы мог подумать, что Эклберг предпочтёт одарить вниманием своего нового босса! Да, застенчивые люди из окружения Фицджеральда умели удивлять. Отчего-то в Японии это проявилось заметнее всего.       — Лучше бы угощал сладостями девушек, — самодовольно ворчал Фрэнсис и вернулся к утренней порции кофе. — Работу шоколадом не подкупить, она ценит время и силы.       В круглой коробке лежали шоколадные конфеты. Глянцевые, одна к одной, без единого изъяна. Без изысков, но красивые — вполне в стиле дарителя. Кому, как не великому Фицджеральду, было знать, что в тени идеальной простоты кроется много неудач и труда. Горчинка хорошего тёмного шоколада подходила его настроению в этот день — День Влюблённых.       Фрэнсис вновь подумал о Зельде. Воспоминания о жене походили на плохо зажившую рану, отзывавшуюся на её имя тянущей горько-сладкой болью. Сегодня боль как будто бы стала глуше и тише. Мучения от личного яда не мешали улыбаться и дышать полной грудью.       Меланхолия померкла, превратилась в печальный фон, на котором Фицджеральду было удобнее восстанавливать детали сумбурной утренней встречи.