Sweetheart

      На оцепленной для празднования Хэллоуина улице полно народу. Высота упрощает людей до цветных пятен; их броуновское движение пульсирует в узких перешейках между машинами полиции и зданиями, а потом замедляется, рассеивается по мере того, как густеет поток гуляющих. Чудится, будто цунами вместо мусора несëт блики ночной иллюминации, как бы налипшие на смолисто-чëрную воду залива. Стремительно. Завораживающе. Пугающе.       Эклберг должен был покинуть офис полчаса назад. Полчаса он смотрит на толпу из окна и не может заставить себя сдвинуться с места. Окаменевшие ноги подрагивают в предельном напряжении. Сердце то распухает комом в горле и колотится так сильно, точно вот-вот разорвëтся, то немного успокаивается, вместе с хозяином переводит дух, чтобы повторить цикл. Ему в такт сдавливает виски.       Нужно идти. Давно пора уйти. Однако покинуть офис сейчас для Эклберга равносильно шагу навстречу цунами. Если выйдет наружу, то умрëт.       Не сами люди в костюмах пугают его. В толпе обостряются ощущения, о которых он хотел бы забыть: чужеродность, беспомощность, нехорошие предчувствия. Подобно попавшей в воды океана капле крови, они приманивают «акул».       Воспоминания «белой вороны».       Воспоминания одиночки в чужой стране.       Воспоминания несправедливо обвинëнного.       Они наводняют звенящую пустоту в голове Эклберга. Всë быстрее стучит, всë сильнее щемит сердце. Всë меньше становится воздуха. Всë гуще пелена перед глазами. Всë громче шумит в ушах.       Однако в ровный бег волн паники что-то вмешивается. Эклберг моргает будто спросонья, растерянно. Слышит, как чей-то голос настойчиво пробивается через шум в ушах, добивается ответа; этот голос похож на пронизывающие туман лучи солнца. Но одно дело слышать, что тебе говорят, и совсем другое — осмысливать чужие слова. К Эклбергу осознание пока не пришло, для него вопросы Фицджеральда звучат как на незнакомом языке.       — Не ушëл ещë? Что там, японцы учудили что-нибудь интересное? Эй, всё нормально? Тебе плохо?       Эклберг молчит. Во-первых, он занят: вспомнив, как нужно дышать, считает секунды пауз между вдохом и выдохом. Во-вторых, уже нет смысла что-либо говорить: Фицджеральд понимает достаточно по бледному лицу и отсутствующему взгляду Эклберга.       Руки Фицджеральда, его голос — как спасательный круг.       Из окон его кабинета не видно похожего на цунами хэллоуинского столпотворения, но на всякий случай Эклберг глядит на носки ботинок. Он ни о чëм не думает, ничего не чувствует. Всë погребено под чудовищной усталостью; из-за неё приходится стараться удерживать в руках стаканчик с водой, её тяжесть вынуждает сгорбиться на краю гостевого диванчика.       Тепло сидящего рядом Фиджеральда приободряет, помогает дышать спокойнее. В своей раскованной манере закинув руку на спинку диванчика, он разговаривает по телефону. Уверенность его речи подобием маяка влечëт Эклберга и приводит в себя достаточно, чтобы понять суть звонка.       — Вы… что? — спрашивает Эклберг слабым бесцветным голосом, подразумевая удивление, однако не в силах его выразить.       Фицджеральд убирает мобильник в карман и произносит буднично, словно речь идëт о такси:       — Вызвал вертолëт. Ночевать тут я не собираюсь, и тебе не позволю.