broken memories

— Прощай, — только и смог услышать Ома прежде, чем руки его беловолосой подруги передали его Сайхаре. На самом деле, и это простое, короткое слово он услышал с трудом — вода залила ему уши, а потому остальные звуки он слышал так, словно все ещё находился под толщей воды. Он не знал, сколько сейчас время, он не знал, выбралась ли Анджи из бассейна, он не знал, кто все еще находится в помещении. Смысл ее высказывания тоже дошел до него не сразу; он даже не знал, когда именно — через минуту ли, через час, день, ночь. Он перестал ориентироваться во времени вообще, и единственным его желанием было провалиться в эту тягучую, сладкую тьму. Но его планам не суждено было сбыться. — Анджи! — крик Шуичи прорезал тишину, что стояла все это время в голове у Кокичи. Тот резко распахнул свои глаза — в них еще было темно, и он на мгновение подумал, что ослеп, почему решил все-таки закрыть их обратно, не видя смысла смотреть в пустоту — и резко поднялся на шезлонге, принимая сидячее положение. Конечно, ему сразу стало нехорошо — он все еще не протрезвел, и то самое огромное количество алкоголя, что было в него влито, тут же отозвалось головокружением и тошнотой. И тем не менее, он не мог так просто продолжать лежать, когда с его подругой что-то, кажется, произошло. — Что с ней? — он прохрипел, боясь смотреть в сторону водоема. Он больше не слышал голоса Йонаги, и осознание того, что, возможно, случилось, заставило всего начать трястись — от страха и отчаяния. Но Детектив не ответил. Фиолетоволосый держал глаза закрытыми, и не видел, как тот начал медленно отходить от него, зато услышал — гулкие шаги Сайхары эхом пронеслись по помещению. Наконец, Лидер с трудом открыл глаза заново. Первое, что он увидел — розовая вода в бассейне. Она была прямо насыщенного цвета крови, но… Нет, быть такого не может. Между тем, темноволосый упал на колени прямо рядом с бассейном. Все еще не видя, что происходит из-за тела своего соулмейта, Ома на дрожащих, ватных ногах поднялся с лежака и прошел по мокрой плитке и остановился рядом с Шуичи. Лучше бы он этого не делал. Самый страшный, но правдивый факт пришел в его голову — Анджи не успела выбраться из бассейна до десяти часов. Ее тело, безжизненное, с пустым, затуманенным взглядом, направленным в потолок, плавало в этой розоватой воде. Он не знал, что с ней приключилось, что за наказание подготовил Монокума для тех, кто осмелился нарушить школьные правила, но факт оставался фактом — эту веселую искру в глазах беловолосой девушки он уже больше никогда не увидит. Даже ее кожа, поцелованная солнцем, смуглая кожа — она тоже потускнела и больше никогда не приобретёт свой блеск и лоск. Кокичи, не выдержав свалившегося на него отчаяния, рухнул на колени рядом со мвоим соулмейтом. Алкоголь совсем не притупил его чувства, как обычно говорят; наоборот, он чувствовал себя только хуже, когда смотрел на новое тело, плавующее напротив него. Слезы сами собой полились из его глаз. Не смея больше терпеть разрывающую его изнутри боль, он закричал. *** -…Ну что, я вам все рассказал, поэтому… До следующего убийства! — как же сильно Кокичи хотелось прямо сейчас столкнуть этого плюшевого медведя в бассейн! Стереть эту отвратительную усмешку с его губ, вырвать глаза, сделать, много, много отвратительных вещей… Уйти вслед за Йонагой, нарушив школьные правила. Однако, рядом с ним, крепко держа его за руку, сидел на шезлонге Шуичи; он следил за каждым его движением, как мать следит за шагами своего маленького ребёнка, едва научившегося ходить. В любое другое время он бы сильно смутился — особенно после всего, что произошло до этого, — но не сейчас: на самом деле, после своего «взрыва», состоящего из криков (от которых в его горле сейчас саднило) и долгого, непрерывного плача. Монокума исчез, как обычно — неожиданно и неизвестно, как и куда. Большая часть находящихся в помещении учеников облегченно выдохнула — слушать скрежет голоса их «директора» было просто невыносимо; однако, теперь перед ними была другая проблема — полное осознание произошедшего. Очень долгое время Ома старался не смотреть на труп Анджи, все еще плавающее в бассейне без возможности вытащить ее оттуда — как сказал плюшевый медведь, все ее тело вместе с водой было пропитано сильнейшим ядом, чья концетрация в бассейне после десяти часов была такой, что запросто могла убить любого. Однако сейчас он краем глаза все-таки зацепился за ее желтый кардиган — и его снова начало бить дрожью. На плечи Кокичи что-то опустилось — ему даже оглядываться не нужно было, чтобы понять, что это пиджак. Сайхара с недавнего времени носил их два — один надетый, а второй накинутый на плечи. Не контролируя свои действия и совершенно забыв на данный момент о прошедшей всего пару часов назад ссоре, Ома, не одергивая руки из ладони Детектива, попытался закутаться в тот поплотнее — вся его одежда после неудачного купания в бассейне промокла насквозь, и сейчас предмет гардероба Шуичи был его единственным спасением. Все ученики молчали, в скорби опустив головы; смерть Абсолютной Художницы разбило сердце каждого находящегося в этой комнате, не только Лидера, который, по сути, стал виновником ее смерти. Виновником ее смерти. Виновником. Да, безусловно, виноват он, он, он, он, только он один, никто больше. Он понял, что снова начал плакать, только когда теплая ладонь свободной руки Сайхары стерла с его щеки мокрую соленую дорожку. Кокичи резко дернулся, уходя в сторону — тот итак видел достаточно, а потому Лидер не мог допустить себе еще одного всплеска настоящих эмоций перед Шуичи. Да, чего не говори, а темноволосый был единственным на нынешний момент человеком, что мог заставить его проявлять истинную его сущность. Потихоньку ученики начали рассеиваться, каждый хотел остаться со своим личным горем наедине. Все происходило так тихо, что Ома даже не уследил, как остался наедине с Сайхарой в абсолютно пустом зале с бассейном. Они оба молчали; никто не знал, о чем им поговорить, а еще, вероятно, Абсолютный Детектив щадил своего соулмейта — сначала их ссора, где, как темноволосый смог увидеть, Кокичи совсем не плевать на то, что между ними происходит, затем смерть дорогого человека… Слова, вероятно, могут ему лишь навредить — а потому он сидел и молчаливо держал его за руку, надеясь, что хотя бы присутствие его родственной души ему поможет. И все равно, после десяти минут молчания и размышлений, прервать тишину надо было. На самом деле, за те несколько часов совесть Шуичи совсем его изгрызгла; именно поэтому он и бросился искать своего фиолетоволосого друга — чтобы извиниться и прояснить ту ситуацию. — Кокичи, — начал было Шуичи. Названный по имени парень посмотрел на него, его побледневшее лицо с отёкшими, заплаканными красными глазами повернулось и уставилось на него в упор. Тот вздрогнул — сам старшеклассник сейчас совсем не был похож на живого — больше, скорее, на мертвеца. Ома бы рассмеялся прямо сейчас — напугал великого детектива! — но смешно ему совсем-совсем не было; в принципе, он бы соврал, если бы сказал, что хоть что-нибудь чувствует прямо сейчас. Шуичи забегал взглядом по помещению; вид, казалось, сейчас снова в скорби расплачущегося Лидера, похоже, полностью выбил из него дух. Фиолетоволосый и до этого показывал при нем свои настоящие эмоции, и Детектив даже радовался, что мог вывести того на чистую воду, но то, что он видел сейчас… Конечно, это худшее. Сайхара взял в свою свободную руку вторую ладонь Кокичи, теперь садясь прямо напротив него. Слегка сжав в руках обе руки, он с печалью и молчаливой поддержкой смотрел в глаза Омы, нервно водя большими пальцами по тыльным сторонам ладони своего соулмейта. *Тудум* — почему его сердце, разрывающееся от боли, продолжает так реагировать на его касания? — Кокичи, пожалуйста, посмотри на меня, — голос у Шуичи был хриплым, надломленным; с легкостью можно было проследить, что тот сейчас и сам на грани срыва. Новую порцию боли принесло неподдельное сожаление, читавшееся в почти каждом движении и слове соулмейта Омы. Он поднял голову, совершенно позабыв о злости, что копилась в нем после той злополучной ссоры, и посмотрел тому в его сейчас совсем затуманенные печалью глаза золотистого цвета. — Что? — только и смог он спросить. Голос у Абсолютного Лидера был тихим и тоже очень-очень хриплым — сорвал. Тот вздохнул. — Я знаю, что сейчас не лучшее время для этого, но… Я очень сильно хотел извиниться, — выдавил из себя Детектив. В глазах у его низкого друга зажглась слабая искра интереса. — Да? — да, действительно, «не лучшее время». И все равно, краем сознания Ома понимал, что если не сейчас — то никогда. — В общем. Я снова наговорил тебе много лишнего, — крепче сжав ладони Кокичи в своих, спустя десятисекундную паузу пробормотал Сайхара. Лидер ловил каждое слово. — Мне очень жаль. И… Я очень извиняюсь за тот поцелуй, мне очень жаль, и я не знаю, что на меня нашло… Не выдержав, фиолетоволосый захихикал. Ему не было весело или что-то такое, просто легкий смешок сам высорвался с его губ. С ума сходит, что ли? — Не извиняйся, ладно, я не злюсь, — он совершенно проигнорировал царапину на своей лопатке, которую можно было бы увидеть с легкостью, если бы не пиджак — мокрая и тяжелая одежда плотно прилегала к телу, а потому быстро пропитывалась кровью. — Насчет последнего, — он неожиданно посерьёзнел. Он надеялся, что Шуичи примет царапину на лопатке за наказание за следующую ложь, что сорвется с его языка. — Мне даже понравилось! Хотя это и поцелуем назвать нельзя было. Он скривил улыбку — получилось неплохо, и любой другой бы ему поверил. Ну, только не Сайхара, конечно. Тот слишком много видел искренности в Кокичи, а потому на его уловки более не поддавался, что, конечно, старшеклассника злило — по крайней мере, он гневался в основном на себя, изза слишком частых срывов. — Ч-что?! — мгновенно вспыхнул Шуичи, едва не соскакивая с лежака. Но рук фиолетоволосого он все равно не выпустил — словно прирос. — Да шучу я, дурашка! — неужели он действительно настолько сильно смутился? Вот сейчас Оме по-настоящему стало несколько смешно — реакция на такие вещи от великого и могучего Детектива забавляла. Он даже позволил себе снова приулыбнуться, чем вызвал ответную улыбку у своего собеседника. И так могло продолжаться долго, быть может, Оме бы действительно стало хорошо, если бы не случайный взгляд, что он кинул на тело своей лучшей подруги, все еще плавающее в розовой воде лицом вверх. Как он может веселиться, когда произошло такое.? Что бы подумала о нем Анджи, если бы увидела его сейчас?.. А Сайхара, кажется, как раз и поймал, куда направлен взгляд его соулмейта. Именно поэтому следующее, что почувствовал Ома, это то, как на его спину ложатся тёплые-теплые (он не чувствовал их тепло сейчас, но знал, что они именно такие) ладони темноволосого, а после те притягивают Лидера ближе к себе. Даже сам того не осознавая и по сути себя не контролируя, Кокичи уткнулся тому в грудь. — Кокичи, — тихо позвал снова Шуичи. Фиолетоволосый лишь слегка пошевелился в ответ на его слова, как бы давая знать, что слушает. — Все будет хорошо. Анджи не с нами сейчас, но. Она наблюдает за тобой. Он не ответил — сил не оставалось. Слабеющими руками, не следя за тем, что он творит, он обхватил тело Детектива и крепко обнял его, не следя за тем, как пиджак спадает с его дрожащих от сострясающий его тело очередных рыданий. А мягкий, тихий голос Шуичи все твердил ему: «Все будет хорошо, все будет хорошо»… *** Кокичи сдавленно зарычал, когда неловким, неудачным движением случайно скинул с себя одеяло. Его носки (между прочим, не просто носки, а три пары штук, натянутых друг на друга), кажется, снова перестали прогревать его, как и одежда, которую он носил, пока спал. Со смерти Йонаги прошло уже несколько дней; никто из Одаренных Узников, на самом деле, не мог точно сказать, сколько. Они текли настолько медленно, что со временем весь этот ужас слился в одни большие сутки. И тем не менее, если верить Монокуме, неделя уже прошла точно. Всем, однако, было все равно, какое сегодня число, сколько дней прошло — все изнывали от холода, что с каждым днем становился все хуже и хуже. У Тсугуми даже не хватало уже одежды из ее косплеерской лаборатории, чтобы одеть всех, а потому все либо занимались какой-нибудь работой, лишь бы тело согрелось, либо сидели в своих комнатах, завернутыми в одеяло. На самом деле, второго типа людей было куда меньше — два человека. Ими были, конечно, Ома и, удивительно, Кайто. С Лидером все было в основном понятно: он все никак не мог прийти в себя после смерти Абсолютной Художницы, от которой остальные, между прочим, оправились быстро (чем не могла бы похвастаться Химико или Тенко, земля им пухом); несмотря на то, что он всеми силами пытался выглядеть так, словно его все произошедшее не коснулось, и что он уже оправился, как и остальные его одноклассники, внутри он не чувствовал ничего — в последний раз эмоции легонько всколыхнулись в нем только когда Сайхара обнял его тогда, у бассейна, в день смерти беловолосой островитянки. Сейчас Ома чувствовал только всепоглощающую пустоту, которая, кажется, навек поселилась в его сердце; а он все пытался и пытался прикрыть ее теми самыми фальшивыми эмоциями, что строил перед остальными учениками, отчаянно убеждая себя в том, что все хорошо, все в порядке — как и сказал Шуичи. И все равно, каждую ночь он просыпался от кошмаров; в них погибшая Йонага все повторяла и повторяла, что это его вина, что это он во всем виноват, что из-за него она умерла — мучительно и жестоко. А он все плакал во сне, потому что был с ней согласен — да, это он во всем виноват. К слову, это было еще одной причиной, по которой он коротал свои дни в постели; второй причиной была ангина, так неудачно появившаяся у него после его, так называемого, купания в проруби — ну, по крайней мере, если бы он искупался в бассейне сейчас, таковым бы это событик и было. В подобного рода условиях вылечить эту болезнь не представалось возможным, однако Кируми день от одня полделывала потрясающую работу; несмотря на зверский холод, забота его названной матери заставляла его идти на поправку. Чего нельзя было сказать о Момоте Кайто. Абсолютный Астронавт свалился на следующий же день после фиолетоволосого; свалился неожиданно, прямо во время завтрака, как после рассказала ему Тоджо. Еще до этого многие подозревали, что с их добродушным товарищем что-то не так; выдавали хрипы, которые с каждым днем становились все хуже и хуже. И вот, дней шесть или пять назад Кайто очень и очень сильно закашлялся прямо за обеденным столом; кашлял он долго, минут десять, так, что, кажется, содрал горло — об этом свидетельствовали маленькие капли крови, которые можно было увидеть на столе после того, как Момоту с его места забрали и отвели в его комнату. С тех пор лучшего друга Шуичи никто, кроме Маки (с которой они, ого, начали встречаться! Не совсем вовремя, к слову) и Абсолютной Горничной никто не видел — к нему категорически запрещали подходить. Чем именно Космонавт заболел, выяснить не удавалось; Кируми не могла точно сказать, туберкулез ли это, пневмония или ещё что похуже, оттого лечение затягивалось и совершенно не имело никаких результатов. Конечно, Ома бы пошутил бы на эту тему, будь он в добром здравии и не будь обстановка такой угнетающей; однако, стоило признать, Кайто было жалко — его шутки, часто глупые и даже несмешные, разбавляли серые будни, а сейчас без его веселого басовитого голоса становилось одиноко. Что ж, надо было отдать должное — Монокума и тот, кто за всем этим стоит, придумали отличный план для долгой и мучительной казни преступников; жаль только, что новый способ высшей меры наказания они решили испробовать на кучке талантливых старшеклассников. — Ты уже проснулся, — не вопрос — утверждение. На самом деле, он почти всегда теперь просыпался спустя примерно полчаса после объвления конца ночного времени (он мог просыпаться, конечно, раньше; но ночью сон не шёл от слова совсем, а потому он спал часов с четырёх утра по половину девятого), и Тоджо уже выучила расписание, с которым проходил день Лидера. — Я принесла чаю, подожди. — Спасибо, мамуль, — сорвалось с губ Омы; он в который раз не узнал свой собственный голос. Из-за болезни он слишком сильно охрип, и теперь каждое слово давалось ему с трудом — даже сейчас, когда он начал идти на поправку благодаря умелым рукам Горничной. Та по привычке закатила глаза — пусть она и привыкла к подобному обращению, она не переставала показывать, как ей оно не нравилось, пусть ее взгляд, с которым она всегда после смотрела на Кокичи, доказывал совершенно обратное. И вот, начался очередной скучный, болезненный, пустой день Кокичи Омы, Абсолютного Лидера, запертого в Академии Одаренных узников. Он выпил чаю, после этого снова залез под одеяло, а после — брался за карандаш со своим блокнотом. За все те скучные будни он уже изрисовал полностью тот, что был у него в роли дневника; к нему никто не приходил, а как-то скрашивать свои никчемные усталые деньки надо было, потому он нашел себя именно в рисовании — ну а в чем еще? Он пробовал себя в стихах, после — в прозе; и все равно у него ничего не получалось. Вылезать из-под теплого одеяла он не мог и не хотел — мороз крепчал, и даже полы по утрам начинали покрываться тонким, почти незаметным слоем льда, — а потому и выбора у него, в общем, не было. Последним рисунком Омы был, как ни странно, Сайхара; поскольку получаться у фиолетоволосого рисунки стали лучше, то и теперь в быстром скетче черты лица Детектива можно было разобрать с легкостью — то подтверждала неоднократно Кируми, единственный его собеседник и источник новостей. Даже несмотря на то, что тот после того случая в бассейне почти не захаживал к нему хотя бы на пару минут и, судя по всему, даже не мелькал у его двери, пурпурноглазый отлично помнил его лицо и мог воспроизвести его хоть сразу после пробуждения. На самом деле, отчасти это было даже из-за того, что Шуичи был уж слишком частым гостем в его снах; к сожалению, в снах кошмарных. Но как же, на самом деле, Оме хотелось увидеть его наяву! Да, он не знал, что скажет ему, да, ему было бы невыносимо строить перед ним ненастоящего себя, в очередной подделывать свои эмоции (только для того, чтобы его, все-таки, раскрыли — в очередной раз), но Сайхара был единственным человеком, которому, кажется, было не наплевать на него — даже той же Кируми, по сути, было бы все равно, умри он или нет, она находилась с ним лишь послужбе. И вот, снова Кокичи не заметил, как из-под наполовину сточенного карандаша снова вышло лицо Сайхары. Он долго-долго смотрел на него, вероятно, этим жестом пытаясь словно призвать своего соулмейта из неоткуда, с после рывком отложил блокнот, бросая его рядом с чашкой чая, к которой даже не притронулся. Он плюхнулся обратно на кровать, складывая руки поверх одеяла. Если честно, ему все это уже осточертело до невозможности — холод, болезнь, кислые мины учеников, игнорирование со стороны соулмейта, все, все, все! Будь здесь Анджи… Будь здесь Анджи, ему было бы легче, куда легче — но ее нет. И снова слезы полились из его глаз.

***

— Кокичи. Что это? Впервые за все время Ома смог заснуть раньше трех часов ночи; однако, видно, судьба была не на его стороне, раз он снова пробудился. Разлепив усталые веки, он посмотрел на часы, висевшие прямо напротив его кровати; на удивление, было часов девять вечера. Сколько же он, тогда, спал? И кто тот человек, что его зовет? — Кокичи, посмотри сюда, — снова позвал голос. Лидер резко обернулся в сторону источника звука — и протер глаза в неверии. Перед ним сидела, черт возьми, Анджи. Анджи Йонага, погибшая несколько дней назад. — Что ты здесь делаешь? — он спросил шепотом, моргнув пару раз. — Я… Ты ведь. Ты ведь умерла!.. Я сплю? — после последних своих слов он он ущипнул себя за руку — и тихонько поморщился от боли. Нет, значит, не спит — и все это реально. Но тогда. Как?.. — Тссс, тише, — Абсолютная Художница хитро улыбнулась, прикладывая палец ко рту. — Ты же не хочешь созвать сюда всех остальных? Пойдем, я хочу тебе кое-что показать. — Показать? — все еще нетрезвый после сна Кокичи сел на край кровати, ставя ноги на пол и взглядом ища свои ботинки. — Да! Одевайся быстрее, пойдем! На самом деле, одеваться ему даже особо не нужно было — он просто натянул на себя обувь, даже не заботясь о том, чтобы зашнуровать ее. Под мягкий, добрый и такой родной взгляд Йонаги он поднялся на ноги и прошел вслед за ней до двери. — Так что ты тут делаешь? Ты же умерла! — шепотом, прислушиваясь к ее недавней просьбе вести себя тихо, воскликнул он. Беловолосая девочка захихикала. — Я расскажу тебе после того, как мы придем на место! — Что за место? — Увидишь! Она тут же ускорила шаг; Оме пришлось попотеть, лишь бы угнаться за художницей в желтом кардигане. Он совсем не следил, куда они бегут — да и это, по словам его мёртвой (?) подруги было секретом, так чего он должен спрашивать? Он двигался следом за ней по Академии, минуя редких учеников так, чтобы те их не видели — иначе Ома снова окажется в кровати. Они шли долго, возможно, даже кругами — из-за товарищей Кокичи, которые появлялись то тут, то там, совершенно неожиданно и совершенно невовремя. Наконец, минуя уже третий круг по их «тюрьме», они дошли до места их назначения, чем оказался… — Бассейн? — одними губами пролепетал Лидер. Беловолосая не ответила — прошла вперёд, сквозь открытые двери. Пройдя за ней, он оказался в той самой злополучной зале, где после всего произошедшего все было словно как прежде — только вода покрылась коркой льда. Анджи с улыбкой, молча прошлась вдоль бассейна, едва балансируя на узком бортике, для поддержки расставив свои тонкие руки в сторону. Словно заколдованный, Ома наблюдал за ней, а затем, помотав головой, все-таки спросил: — Зачем я здесь? Улыбка у Йонаги стала сразу какой-то грустной. — Пойдем со мной, Кокичи. Тудум. — Что? — Ты устал, — она сказала, двигаясь к нему. Ома до боли в глазах всматривался в ее тело, но в ней не было ни одного изъяна — она словно была настоящей, живой… Но как такое возможно? — Я пришла, чтобы забрать тебя. Я люблю тебя, мой хороший, и ты любишь меня. — Но…! — Пошли со мной, пожалуйста! Я покажу тебе много всего интересного. Я знаю, что ты хочешь быть рядом со мной, так, прошу, давай же…! Иди с ней, заговорил проснувшийся в нем внутренний голос. Сжав кулаки, Ома посмотрел на скользкую поверхность льда, так соблазнительно сверкавшую. Теплое дыхание коснулось его уха — это Абсолютная Художница обняла его за плечи сзади. — Давай же, — она сказала. И тогда Кокичи с ужасом понял, что не хочет ей сопротивляться. — Я… Я останусь с тобой, — проговорил он срывающимся шепотом, как зачарованный смотрящий перед собой, на замерзшую гладь воды. — Я… Мне так жаль, Анджи… Я хочу быть рядом.! — Все в порядке, милый, — она легонько подтолкнула его ближе к бортику. Ома, парализованный, на самом деле, ужасом, все еще не решался сам сделать шаг вперед. — Давай. И тогда, все-таки нашедший в себе силы сделать это, Ома шагнул вперед — и тут же провалился под лед, только недавно появившийся и все еще хрупкий, едва умеющий выдерживать даже Рему на себе. Мгновенно его инстинкт самосохранения, почему-то до этого спавший, пробудился; Лидер задергал ногами, руками, всеми частями своего тела, лишь бы вырваться из ледяной тюрьмы, однако секунда за секундой его тело переставало его слушаться — было холодно, темно, страшно, и больше Йонаги он перед собой не видел, а потому жалел. Кажется, все это было просто страшным видением. Я этого заслуживаю, неожиданно подумал про себя фиолетоволосый, прежде, чем его отяжелевшие веки перестали бороться с желанием закрыть глаза навсегда. Я убил ее, и я должен умереть также, как умерла она. Он в последний раз открыл глаза, смотря на лампу, чей свет пробивался сквозь толщу воды. Простите меня, он подумал прежде, чем отключиться окончательно. Какая же глупая и нелепая смерть, а я собирался вас всех спасти… А затем что-то упало в воду вслед за ним.