змеиное

Смерть поцелует меня в висок, сталью холодной нутро мне перекроив. Будут рабыни шептаться: «Старухе-то повезло! Сын фараонов ведь клялся ее утопить в крови». Что мне та кровь, что мальчишка с его дружиной? Так тяжела корона — ни охнуть и ни вздохнуть, золото стынет проклятием в моих жилах, давит плитою надгробною мне на грудь. «С-с-скоро ли? С-с-скоро?» — самум мне песчаный шепчет, ты подойди, ну, шажок и еще шажок. Жрец будет петь раболепно, что трон мой вечен, ты не ведись — хитрый ибис опять солжет. Как же все было? Меня родила пустыня, я плоть от плоти горячего лона ее. Боги людей, говорят, излепили в глине — солнце меня запекло золотой чешуёй. Век от века я била хвостом — он взметал ураганы, а потом чародей мое имя в ларце заключил, приказал: обратишься царицей и станешь править, чтоб народ Та-Кемет от всех горестей защитить. Будешь сладкой, как мед, по-змеиному изворотливой, фараона обнимешь в свои тридцать-три кольца, отведешь от нас бурю, чуму, царство хеттов гордое… и тогда, может быть, свое имя вернёшь назад. Я все делала, как он учил: убивала, лгала и плакала, мое ложе шелков — погребальная пелена, и венец из рубинов алел колдовскими знаками, пирамида сиянием озарена. Корабли привозили шафран и гвоздику, персидский жемчуг, волооких рабынь, антилоп с золотыми рогами, только путь мой дыханием засухи был отмечен, и песчинки кололись под кожей — пустыня звала обратно. Над людьми я царила да злато очей все прятала. Слышишь, девочка, стража под дверью чеканит шаг? На заре с меня шкурку сдерут человечью наголо  — и тогда уж ничто не сумеет меня сдержать.