Little euphoria

Cos imma sleep when I R.I.P. Потому что я собираюсь спать, когда преставлюсь. When I R.I.P — Labrinth

— Сегодня ровно девять месяцев, как я не принимаю наркотики. Именно этими словами начиналась речь каждого члена сообщества анонимных наркоманов, в котором Фред состоял вот уже почти целый год. Он, по правде говоря, не принимал только семь месяцев, но об этом мало кто знал. Юноша не посчитал нужным открыть правду. Тем более это было бы глупо делать сейчас, на последнем занятии. Курс длился девять месяцев по одной простой и весьма тривиальной причине: — За это время родился новый человек. Так они говорили, сравнивая срок беременности и попытки людей переродиться. В каком-то смысле это было логично, но до жути смешило Фреда, так что улыбка на его лице во время выступления была вызвана не радостью от окончания курса, а попыткой сдержать хохот. — Я благодарен за всё то, что у меня появилось, за то, что смог избавиться от вещей, которые тянули меня вниз. С этими словами Фред был солидарен. Он много что приобрёл, отказавшись от наркотиков. — Каждый тут должен рассказать о чём-то или ком-то, кто сильно повлиял на его жизнь. У меня есть один такой человек, и, если можно, я, пожалуй, не буду называть её имени. Улыбка спала с его лица, и юноша вмиг стал серьёзным. — Она появилась, наверное, в самый подходящий для меня момент. Если бы не та встреча взглядов, то я бы не смог расстаться с зависимостью. Она поставила условие — я его выполнил. Не знаю, кто она и почему имеет такую власть, но факт остаётся фактом. Она — причина того, что я стою здесь с вами. Фред почувствовал, как скучает, когда заговорил о Гермионе. Она должна была вернуться завтра, и вроде бы это скоро, но одновременно так далеко. Грейнджер не писала ему, ссылаясь на кучу дел. Фред не настаивал — знал, что в этом нет смысла. Терпеливо молчал, будучи уверенным, что она приедет и всё образуется. Они же теперь вместе. Ему больше ничего не надо. — Я думал, что уже не смогу стать нормальным человеком и с завистью смотрел на других, размышляя, как так получилось, что их жизнь отличается от моей. Я был уверен, что не смогу почувствовать радость, счастье и тем более любовь. Наркотики, казалось, вычистили меня полностью. Но пришла она и навела порядок. Хотя это слабо можно назвать порядком. Это скорее, хаос, который она принесла в мой мир, но он же был и тихим ветром. Она сначала перевернула всё вверх дном, а затем успокоила. Не знаю, как это работает. Я не владею такой магией. Это и правда было магией. Просто в одно прекрасное утро он проснулся и понял, что теперь его жизнь нормальная. Ему впервые за долгое время не приснился перламутровый сон. Еда больше не вызывала отвращения и лишних мыслей. Крыша не ехала в разные стороны, и в сознании царил полный штиль. Фред сравнивал это с прибытием в тихую гавань. Была ли Гермиона пилюлей от его болезней? Вакцина нового поколения, а Фред — лишь подопытный в этом странном эксперименте. Он не умер. Можно ли это считать удачным завершением? Побочных действий не наблюдается, лишь долгожданное спокойствие на душе. О, да, он заслужил покой. Значит, она и есть лекарство? Значит, романы, которые Кэролайн кучами копит у себя на полках, не врут? Любовь лечит? Мама часто говорила так. Любовь и время. Они, словно монета с двумя сторонами. И лечат, и калечат. Фреду выпала подходящая сторона. Выздоравливать было приятно. Фред нашёл в этом много плюсов. Самым первым, наверное, была улыбка, которую он подарил матери впервые за год. Да что уж там, за все четыре года. Именно ей он не улыбался с момента постановки диагноза отцу. Именно она ждала эту улыбку больше всего. Её сын, когда-то самый улыбчивый в семье, сломался и пропал, а она никак не могла его вытащить. Он просто не шёл на её зов. От этого у женщины опустились руки. А когда Фред чуть не умер от передоза, она разбила свои колени в кровь. И в прямом, и в переносном смысле. Молли успела приехать и увидеть его тело, которое уже секунду спустя погрузили на носилки. Царапины на коленях зажили, а на сердце всё ещё нет. Старший сын оставил там свой глубокий след. Когда она первый раз зашла в его комнату, после того, как вышла из реанимации, то не могла подумать о чём-то конкретном. Все мысли превратились в ужас на лице, от того, что она увидела: ковёр, испачканный в рвоте и пене, и несколько пустых прозрачных пакетиков. Это его следы. Следы её сына. Когда-то маленького рыжеволосого пакостника, который дорожил своим братом. Он — главный задира, творческая жилка их дуэта. А пятнадцать лет спустя он — увядший цветок с, казалось бы, прогнившими корневищами. Стебель и бутон упали, и остался только маленький обломок. Миссис Уизли хотела хотя бы сохранить его жизнь. Вернуть прежнего Фреда она уже и не надеялась. Особенно после того, как она услышала, какие ядовитые слова он заливал ей в уши. Как же сильно они жгли ей душу. Его крики о ненависти к ней, его молитвы к Господу, чтобы тот забрал его к себе, истеричные визги, когда она пыталась его успокоить, сжимая в объятиях. Были и синяки от его ударов, когда он не мог контролировать себя, будучи под действием наркотиков. Но это было не больно. Больнее всего всегда ранили слова. Они до сих пор прятались у неё в голове: — Боже Всевышний, дай мне умереть, чтобы не жить в этой сраной прогнившей семье! — Не смей дотрагиваться до меня! — Перестань меня подозревать и оставь меня! — Замолчи! Замолчи! Замолчи! — Я сдохну, а смерть будет на твоих руках! И видеть его улыбку одним ранним утром было сродни второму пришествию. Совершенно удивительно. Она не смогла тогда улыбнуться в ответ. Слишком обомлела. Но материнская любовь к нему вновь распустилась, пробиваясь лепестками к свету. Как и её сын. — Тебе помочь, мам? — сразу же после завтрака предложил юноша. Джорджа не было, а Джинни уже умчала наверх. Она тогда обернулась к нему, удивленно разглядывая сына словно тот был чужой игрушкой. — Что-то помыть или… не знаю, — он пожал плечами и снова улыбнулся. Миссис Уизли отбросила полотенце в сторону и без лишних слов просто обняла его. Так сильно, как будто никогда раньше не делала этого. Что отчасти и было правдой — четыре года это большой срок. Он не испугался и не отстранился, лишь обнял мать в ответ, утыкаясь ей в макушку. Фред в тот момент понял, что она сильно постарела, потому что сдала после смерти отца, а потом и после его почти что кончины. — Прости меня за всё, — шёпотом попросил парень, надеясь, что та услышит. — Если когда-нибудь сможешь. А мать и не сможет не простить. Такое редко бывает. Миссис Уизли не была исключением. Она простила. По правде, ещё тогда, когда врач сказал ей, что опасности для жизни нет. Так что фишка про девять месяцев и правда рабочая. Фред переродился. Ради одного человека, который всё ещё боялся отдавать ему свою любовь. Но юноша был готов дать Гермионе столько времени, сколько ей понадобится. Она же уже сделала первый шаг. Фред лишь хотел услышать её голос, но она никак не отвечала все эти три дня. Не сказать что это заставляло Уизли трястись от волнения, просто Гермиона давно не оставляла его одного. Не видеть её так долго было чем-то непривычным для юноши. Она стала его третьим лёгким, вторым сердцем, стала его частью. И сейчас Фред немного сдал из-за недостатка кислорода и замедлившегося сердцебиения. Но это можно было перетерпеть. Только скорее бы она вернулась. Пазл встал на место, и нервы успокоились. Он, казалось, на всю жизнь запомнил момент, когда проснулся рядом с ней. Гермиона всегда просыпалась первой, и Фред не мог застать этот прекрасный момент. После их совместной ночи эта секунда стала новым произведением искусства, ради которого «Мона Лиза» могла бы и подвинуться, освободив место в Лувре. Этот крохотный отрезок бесконечного времени, начиная с момента, когда золотой луч скользнул по её ресницам, потому что шторка колыхнулась от ветра, позволяя рассвету зайти в гости, и заканчивая её карими тёплыми глазами, которые внимательно смотрели на него, фокусируясь, потому что она ещё не отошла ото сна. Фред, должно быть, выглядел, как дурак, разглядывая её. Но он посмотрел бы на других, если бы им досталась такая возможность. Нельзя не выглядеть дураком, рассматривая великолепное полотно её белоснежной кожи гладких плеч и шеи. Нельзя не задержать дыхание от того, как её голая спина поднимается и опускается, позволяя лёгким выполнять свою работу, позволяя Гермионе жить. Нельзя не сглотнуть слюну, рассматривая изящные изгибы её тела, округлость груди и бёдер, ямку поясницы и следующую после неё возвышенность ягодиц. Это не Да Винчи, не Рембрандт и даже не Микеланджело, чьи картины с изображениями божественно прекрасных тел не могли повторить её фигуры. Это что-то на уровне космической красоты, которая доступна немногим, которую человечество так и не постигло. Так что не выглядеть идиотом просто невозможно. И это произведение искусства было его этой ночью. Было ли что-то ценное у Фреда до этого? Жизнь? Нет, его жизнь не имела ценности, по крайней мере, пока в ней не начала нуждаться Гермиона. Фред вознесет её к небесам, ведь именно там ей и надлежало быть. Как ангел мог попасть на Землю? И почему его так забили камнями прежде, чем он достиг Фреда? Эти размышления пропитаны ядом — они больны. Это восхваление, эта любовь забирает слишком много сил. И душевных, и физических. Так же он в своё время говорил и о наркотиках. Так же возносил их вверх, словно стараясь показать Богу свои игрушки, мол, смотри, что я обнаружил — они помогают мне достичь иного мира. А Бог смотрит на него сверху и заливисто смеётся, бьет ладонью наотмашь и забирает жизнь, но потом почему-то меняет решение, давая второй шанс. Всевышний посылает ему своего слугу, бросает ангела на землю. Тот ударяется о камни и теряет крылья — больше не сможет взлететь. Видимо, Бог любит калечить. И ангел начинает смертную жизнь, начинает свою миссию. Они живут порознь, а потом Вселенная сводит их в маленьком пригороде. Бог подталкивает его в спину на летней вечеринке. Сам бы Фред никогда бы не сделал этого — то было толчок свыше. И ангел спасает его. Спасает ли? А Бог ли был это? А не показалось ли Фреду? Быть может, то была маска дьявола, и он послал на Землю своего слугу — отпетого демона, полного грехов. И у демона только одна цель — потопить Фреда, забрать себе. Всевышний дал ему второй шанс, и дьявол не смог удержаться. Фред не узнает в любом случае. Когда попадёт в ад, возможно, и откроет правду. Встретят ли его на входе, как старого доброго друга? Улыбнётся ли ему дьявол? Увидит ли он там своего возлюбленного демона? Юноша надеется, что никогда не узнает ответа. Фред лишь хочет увидеть входящий от Гермионы, а философские размышления его более не волнуют. Факт существования рая и ада не доказан, и вряд ли они реальны, а Гермиона да. Гермиона — самая реальная и одновременно нереальная вещь на свете. Ему интересно, он один так повернут на любви или, например, Джордж чувствует тоже самое к Кэролайн? Они так давно вместе, так что его брат уже привык к своему ангелу. Он чуть не потерял его недавно, еле удержал, не желая отпускать обратно к Богу. Жадность тому причина? Нет. Любовь. Бог обязательно его поймёт, тепло улыбнётся и погладит по волосам. Почему же тогда любовь Фреда такая больная? Всевышний обернётся на вопрос и покачает головой. Да потому что это не любовь — будет его ответом. Фред обязательно нахмурится, пытаясь сформулировать следущий логичный вопрос, а Бог уже даст свой ответ. Это привязанность. Это болезнь. С этим не к нему. Это порождение дьявола, его несмешные шутки. Значит, и Гермиона не ангел? Нет, быть такого не может. Она его вылечила, исцелила, значит девушка — посланник небес. Демоны не лечат. В них нет доброты. Кто-то тихо смеётся над его мыслями. Фред никогда не узнает, кто это был. Он много чего не узнаёт. Может оно и к лучшему.

***

Фред решил скоротать вечер в компании своей сестры. Так время пробежит быстрее, и Гермиона приедет совсем скоро. Он бы рад пригласить и Джорджа, но тот на семейном ужине у Джонсонов, значит придёт поздно. Гермиона наверняка уже приедет. — В девятый раз пересматривать «Рика и Морти»? — фыркнула Джинни, падая на кровать брата. Она укуталась в одеяло, устраиваясь поудобнее. — Неужели мы не можем посмотреть что-то новое? — Мы не успеем посмотреть что-то новое, потому что вы с мамой уезжаете к тетушке через два часа. — И? — Ты сбежишь на самой концовке, и мне придётся остановиться, пока ты не вернёшься! — возмутился Фред, словно сказанное было очевидным. — Ладно, — недовольно цокнула Джинни. — Включай уже! Фред хитро улыбнулся и плюхнулся рядом с сестрой, забираясь к ней под одеяло. Джинни тут же устроилась у него на плече, как делала всегда, когда их семья ещё была нормальной. Раньше этот жест был обычным для всех, но сейчас Фред в страхе замер — лишь бы она не ушла. Он дорожил присутствием сестры. И будто любое шевеление могло спугнуть её. Фред много чего бы отдал, чтобы вернуться в прошлое и поменять его. Сделать всё, чтобы Джинни не нашла его в тот злополучный день. Но тогда он не встретил бы Гермиону. Или встретил бы? Фред не хотел рисковать. Пусть это и звучало слишком эгоистично. Он не скрывал этого. Он смотрел на сестру, пока та была увлечена мультфильмом. Джинни стала взрослой. Ей скоро пятнадцать, а в этом возрасте Фред уже вовсю закидывался всем, чем можно. В пятнадцать он опустился на дно своей жизни, хотя в шестнадцать пробил его ещё дальше. Про его семнадцать можно промолчать. Фред готов был остановить на ходу планету, лишь бы Джинни не повторила его судьбу. В этом городе, полном наркотиков, она, такая слабая, может спотыкнуться в любой момент. Или её кто-то может столкнуть. Фред был рад, что у них ещё есть Джордж для того, чтобы приглядывать за сестрёнкой. У него это получалось куда лучше. — Точно не хочешь поехать с нами? — прервала его размышления девушка. — Неа, Джин, — покачал головой Фред. — Слушать очередную лекцию тетушки Мюриэль о том, что я — вшивая гнида нашей семьи? Нет уж… — Перестань, — прервала его сестра. — Но это правда! — Хорошо, оставайся дома. Тем более это не та причина, по которой ты не едешь, — с хитринкой сказала Джинни. Фред поджал губы, не решаясь что-то опровергать или подтверждать. Её проницательность сбивала с ног. Он закрыл за ними дверь, думая о том, как погано, наверное, ехать в город под ливнем. Хотя в поездках в машине во время дождя есть своя эстетика. Какое странное слово — эстетика. Фред мысленно отнёс его к Гермионе. Идеальное сочетание. Эстетика. Силуэт маминой машины исчез в окне, оставляя Фреда одного. Юноша медленно постучал ногтем по окну, пародируя звук дождя. Уизли уже искусал всю внутреннюю сторону щёк от волнения. Если Гермиона не приедет сегодня, то он точно умрет. А когда приедет, то он не отпустит её из своих объятий несколько часов. Даже, если ей станет нечем дышать. Фред будет для неё кислородом, если она пожелает. Но и у него ограниченный запас. В бесконечном ожидании прошло ещё два часа. В тишине квартиры часы протикали восемь вечера. Фред откинулся на спинку дивана, пытаясь расслабиться. Его подташнивало от внутреннего волнения. Руки немного тряслись. Он уже и выпил воды, и подышал свежим воздухом, даже немного поел, но тревога не проходила. Когда телефон зазвонил, Фред буквально вскочил с места. Трясущимися руками он взял мобильный в руки. Но звонила не Гермиона — это была Кэролайн. — Кэр? — немного удивленно спросил Фред. Он совершенно не понимал, зачем ей звонить ему сегодня. Тошнота отчего-то усилилась, и Фред зажмурился, вдыхая и выдыхая. Ему стоит выпить немного успокоительного. — Фред… — Кэролайн очень сильно медлила с разговором. На заднем фоне слышались веселые голоса, значит девушка отошла, чтобы позвонить. — Тебе звонила Гермиона? — Нет, — смутившись, ответил Фред. — Так и знала… — измученно прошептала Джонсон. — Кэр, что случилось? — отчеканил Уизли, требуя немедленного ответа. — Фред, она… Я не знаю, почему. Она не объяснила, — девушка хватала ртом воздух, стараясь не заплакать. — Сказала, рассказать тебе потом, после того, как… А я не могу молчать. Я думала, что она всё же позвонит, и мне… — Кэролайн, Бога ради, скажи мне, что случилось! — на пределе выдал Фред. Он услышал громкий рваный вздох подруги, а потом фразу, от которой его сердце совершило неповторимый кульбит: — Она уезжает, Фред. — Куда? — на выдохе спросил Уизли, невольно двигаясь к выходу. — В город. Она переезжает. Она никому не сказала, просто забрала документы, поговорила с отцом. Сказала только мне, чтобы потом я тебе… — Она… — Фред с трудом проглотил слюну, пытаясь выдать из себя хоть что-то. — Она уехала? Или ещё нет? — Ещё должна быть здесь, но я не знаю, Фред. Он не стал слушать, что Кэролайн говорила дальше — просто бросил трубку и рванул на выход. Его тошнота стояла в горле комом, ещё секунда и всё польётся наружу. Ноги тряслись, словно старые ходуны, но юноша всё равно выскочил на улицу под дождь. Фред быстро натянул капюшон и схватил велосипед, поднимая его с земли. Будь он проклят, но он не даст ей уйти. Фред её не отпустит. Он пошлёт свои установки о подчинении куда подальше. Он не может лишиться её, так же, как и человек не может жить без сердца, дышать без лёгких. Гермиона не может уйти. Это нелогично. Он чуть не упал целых два раза, и третий раз последний, когда увидел, что у её дома стоит машина. Мистер Грейнджер грузил туда какие-то коробки. Это не розыгрыш. Это не глупый розыгрыш Кэролайн, на который он так надеялся. Фред думал, что Гермиона сговорилась с подругой и решила подшутить над юношей, чтобы потом посмеяться над его выражением лица. Нет. Гермиона уезжала. В прямом смысле этого слова. Она ускользала из его объятий. Фред спрыгнул с велосипеда, не останавливая его и отбрасывая в сторону прямо на дороге. Следующие три метра он преодолел широкими шагами. Она ставила коробку в багажник, когда Фред схватил девушку за локоть, резко поворачивая к себе. — Что ты творишь?! — отчеканивая каждое слово, произнёс Фред. То, что она делала и как выглядела, шокировало юношу. Девушка сразу же дернула рукой, освобождаясь из его хватки. — Так и знала, что не нужно было просить Кэр, — процедила она, поворачиваясь обратно к вещам. — Гермиона! — воскликнул Фред, задыхаясь от возмущения. — Что ты творишь? — повышал голос юноша, косясь на её отца. Дождь безумно мешал всем троим, и потому мистер Грейнджер поспешил скрыться внутри машины. Гермиона с силой захлопнула багажник, поворачиваясь к юноше. — Уезжаю. Я уезжаю, — ответила она. — Почему? Зачем? Буквально ни с чего! — у Фреда сердце билось так, что ему казалось, что оно сейчас откажет, и никакая реанимация его уже не спасёт. — Из-за тебя. Это было ошибкой, а я поняла всё это слишком поздно. — Какой ошибкой, Герм? Какой?! У нас всё было хорошо. — Не было никаких нас. Была я со своими проблемами и ты со своими наркотиками. Каждый остался при себе. — Что? — почти что прошептал Фред, абсолютно не понимая, о чем она говорит. — Те таблетки у тебя в тумбочке. Научись прятать лучше. — Я не принимаю. Это было случайно. Я был перевозбужден и не отдавал себе отчёта. — А я отдаю себе отчёт в том, что делаю. — Герм, ты не можешь уехать. Это ненормально. Это нелогично. Я же люблю тебя. — А я тебя нет, — отчеканила Гермиона, сознательно разбивая его на куски. — Ведь я никогда не говорила тебе этого. — Прекрати. Прекрати, пожалуйста, — шептал Фред, качая головой. Он не мог воспринимать её слова всерьёз. — Я должна была оборвать всё это гораздо раньше, когда всё ещё не зашло так далеко. Но я не смогла остановиться, и мы переспали. Это не было знаком моей любви, Фред. Это было моим поводом оставить тебя, — продолжала говорить Гермиона, глядя ему прямо в глаза. Она видела всё: боль внутри него, слёзы, смешанные с дождем, возмущённые вздохи, вылетающие изо рта. — Это идиотская шутка, Герм. Прекрати это. — Это не шутка. — Нет, нет, — Фред отчаянно мотал головой. — Хватит. Ты не можешь уехать, потому что я не могу без тебя. Ты же знаешь. Ты всё знаешь. — Брось играться в детский сад, Фред. У тебя есть твоя семья. Тебе есть ради кого жить. А я живу ради себя и не хочу начинать жить ради кого-то другого. Это моё правило, и ты — не исключение из него. Эти слова буквально вырвали из него сердце, оставив внутри пустую дыру. Фред во все глаза смотрел на неё, своего палача, не в силах поверить, что эта глупость — реальность. — Тебе было хорошо со мной. Я знаю. Не ври себе, Гермиона. То, что ты делаешь — глупо. — Не тебе осуждать мои решения, Уизли. Дверь водителя открылась и оттуда показался мистер Грейнджер. — Гермиона, поторопись, пожалуйста, — деликатно попросил мужчина. Девушка обернулась и кивнула отцу. А потом они снова встретились взглядами. Фред боялся пошевельнуться и того, что она тоже двинется с места. Он стоял и видел, видел боль в её глазах. Она врала ему. Намеренно врала. Словно она ничего не чувствует. Да её рвёт от боли, он же видит. Фред хочет натурально накричать на неё, но лишь стоит и приоткрывает рот, чтобы капли дождя стекали в него. Гермиона стояла неподвижно ровно пять секунд, а после выдала только одну фразу, которой Уизли боялся больше всего: — Прощай, Фред. Девушка обернулась, направившись к машине. Фред затормозил на долю секунды, а потом схватил её за руку и потянул к себе. — Нет! Я не отпущу тебя! — словно маленький обиженный ребёнок заплакал он. Слабое безвольное существо. — Герм, не уходи, умоляю. Умоляю! Гермиона не хотела поворачиваться, а просто продолжала пытаться идти дальше, но всё это походило на нелепую зарисовку в детском театре, так что ей пришлось остановить юношу. — Стоп! — отчеканила она, обернувшись к нему. Капюшон сполз с её головы, и дождь принялся нещадно колотить девушку по лицу. — Отпусти сейчас же! — буквально приказала она. — Герм, не делай этого, — завывал Фред, сгибаясь, словно послушная собака. — Я люблю тебя. Что я тебе сделал, что ты сознательно разбиваешь меня? — Отпусти мою руку, Фред. Юноша зажмурил глаза, желая оглохнуть в этот же момент. — Отпусти. И Фред послушно отпустил. Расслабил хватку, позволяя ей уйти. Он не открыл глаз, чтобы не видеть её лица. Лишь продолжал стоять под дождем, слушая, как дверь автомобиля открывается и закрывается, а затем мистер Грейнджер жмёт на газ, и колёса крутятся, отдаляя от него её. Забирая у Фреда его жизнь. Когда она уехала достаточно далеко, Фред закричал. Закричал во всё горло, не думая о том, что маленькая светловолосая девочка из дома напротив с любопытством смотрит на него, размышляя, почему же дяде так больно. У него глотка рвалась от напряжения. Гермиона его уже не услышит. Фред открыл глаза, наблюдая печальную картину: пустая дорога, покрытая мурашками, капельками дождя. И её нет. Гермиона не стоит напротив и не улыбается. Она не скажет ему: — Глупый, как ты мог на это повестись? Этот вопрос скорее нужно отнести к его чувствам. — Глупый, как ты мог влюбиться в меня? Я тебя никогда не любила. Да его никто никогда не любил. А он поверил ей. Словно он был нужен ей. Фред знал, к кому она едет. Кто её ждёт. Он отдавал ей весь мир, так почему же она не захотела взять его? Что предложил ей незнакомец? Вселенную? Она и есть Вселенная. — Чтобы я ещё раз… — разочарованно прошептал Фред, оглядываясь по сторонам. Его взгляд скользнул по окну её комнаты. Там всегда горела гирлянда, а сейчас была темнота. Фред в неверии покачал головой, снимая капюшон и подставляя голову под дождь. Большие капли больно били по коже, особенно по прикрытым векам. Какая ирония. Какая ужасная несмешная шутка. Гермиона действительно оказалась не стопроцентной. Она действительно оказалась ядом, а её любовь палачом. Фред рассмеялся своим мыслям. Это было истерика. Он прикрыл лицо ладонями, изводясь хохотом. Какая глупая шутка. Второй шанс? Никчёмная подачка, Боже. Лучше бы ты забрал его жизнь ещё тогда. В мире было бы меньше боли. Сколько раз проклинали любовь? Тысячи? Миллионы? Миллиарды? Где она прячется от осуждения людей? Фред хотел её найти и уничтожить. Ведь суть шутки заключалась в том, что он не злился на Гермиону. Это буквально заставляло его разрываться от хохота. Он злился на себя и на свои чувства. Фред думал, что он сошёл с ума, но его сознание и правда бушевало, как взбесившийся океан. Мысль сталкивалась с мыслью, образуя ещё одну. И так тысячи и тысячи. Фред крутил головой в стороны, думая, что ему делать. И тогда он вспомнил про них. Он, конечно же, знал, что это всё закончится рано или поздно. Обязано было закончиться. И тогда бы он вернулся, чтобы получить очередные секунды неземной эйфории, потому что пока что он не нашел ничего другого, что могло бы заменить её. Он понимал, что так нельзя говорить, но наркота — это круто. До тех пор пока не губит твою жизнь, потому что ты начинаешь видеть в ней решение всех своих проблем. И в данный момент Фред видел своё решение. Он увидел его на своей ладони, когда, ворвавшись домой, забыл прикрыть входную дверь, оставляя каплям дождя возможность пачкать пол в прихожей, а затем взлетел по лестнице в свою комнату, сбрасывая с себя промокшую папину толстовку, и, оставаясь полунагим, упал на колени перед прикроватной тумбочкой. Фред буквально вырвал ящик вместе с колёсиками, переворачивая его вверх тормашками. Все лекарства и второе дно упали вниз. Юноша отбросил шкафчик в сторону, принимаясь копаться в куче таблеток. Перед глазами всё плыло, а голова гудела. — Давай, сука, давай же… — озабоченно шептал Фред, копошась пальцами в скрипящих пластинках. — Дьявол! — закричал юноша, ударив ладонью по полу. — Дьявол! Дьявол! Дьявол! — продолжал Фред, не чувствуя руки от сильных ударов. О, да. Это был дьявол. А она была его демоном. Идеальный обман. Прелестная шутка. Они вдвоём встретят его в аду и пожмут руки, смеясь над его доверчивостью. Её запах, её кожа, её тело, её голос — Фред обожал и ненавидел одновременно. В сознании моментами мелькали её поцелуи — дьявол продолжал шутить. — Дай мне, отдай мне их, — сквозь слёзы умолял Фред, разгребая кучу лекарств. — Прошу, дай мне… — прошептал юноша, выгибаясь в спине. Больно было неимоверно. В груди, в горле, в голове. Они нашлись. Две идеальные по форме таблетки. Стопроцентны. Здесь и сейчас. Они успокоят его сознание, а на его зависимость плевать. Больше нет человека, ради которого он мог бы продолжать сдерживаться. — Спасибо, спасибо, — кивал головой Фред, раскладывая фентанил на поверхности. Он отпихнул ногами остальные пластинки в стороны, хватаясь руками за края тумбочки. Фред прожигал взглядом единственную вещь в его жизни, которая всегда была рядом. А он так самозабвенно отказался от неё. Ради кого? Ради Гермионы? Стоило ли оно того? Стоило. Это стоило всего. Вот Фред и поплатился. Юноша не переставал плакать, смотря на свою погибель. — Я не… — он тряс головой, а его слёзы оставляли тёмные следы на ковре. — Мам, прости. Фред заскрёб ногтями по дереву, чтобы боль образумила его, но сознание неслось с такой бешеной скоростью, что юноша уже не остановился бы. Он не сможет образумить сам себя. Гермиона бы смогла. Родные… возможно. Но никого нет рядом, лишь стены дома давят на него. Он буквально слышит их движение, стремление уничтожить своего хозяина. Фред окинул комнату взглядом, ища телефон. Он может позвонить кому-нибудь, пока не поздно, пока он ещё может спастись. Юноша разочарованно выдыхает и стонет от отчаяния, когда понимает, что мобильный остался лежать брошенным на полу гостиной. А это словно в тысячах километрах от него — Фред никогда не доберётся. Значит, всё, что ему остаётся — принять своё падение с мужеством. Хотя какое тут мужество. Он — ничтожное существо. Будь проклят и благословлен тот день, когда он зашёл к Ли за советом. Вознесите и обрушьте Фреда, который наткнулся взглядом на неразобранный товар и под влиянием маниакального сознания украл эти две таблетки своего гибельного спасения. Из открытого окна послышалась размеренная мелодия. Любимая песня его отца — «My sweet lord» Джорджа Харрисона. Фред облокотился головой о тумбочку и хрипло засмеялся. Какая ирония. — Прости, пап. Но ты всегда надеялся не на того сына. А песня лилась ручьём и слова её набатом били в его голове. Фред терся лбом о поверхность тумбочки, не переставая смеяться и плакать одновременно. — Боже, что со мной? Это ты планировал увидеть, когда создавал меня? Юноша в открытую ноет и стонет от боли. Нет физической боли, которая могла бы превзойти душевную. С физической можно смириться. Но только не с душевной. Она не останавливается, пожирает человека изнутри. Она может даже позвать физическую на огонёк, чтобы добавить эмоций. Из-за их договора у Фреда болят сердце и легкие. А больше всех страдает мозг. Парень чувствует, как нервные окончания отмирают, пузырьками взрываясь у него в голове. Больно, очень больно. — Ладно, ладно… Сейчас всё закончится. Фред решает взять сразу две таблетки, чтобы забыться, как можно дольше. Он быстро разламывает их и слышит, как атомы распадаются. Вещество всем существом желает попасть к Фреду. Юноша торопится, как будто их может кто-то прервать. Он больше не хочет спасения. Оставьте его для кого-то другого. Время летит словно они в другой вселенной. Уже через определенное количество секунд Фред видит перед собой две ровные идеальные по своей природе дорожки порошка. — Вот дерьмо. Долгожданный вдох. Сначала один, затем второй. Слизистую щиплет до слез в глазах. Фред намертво вцепляется в тумбочку, опуская голову на её поверхность. — Давай, давай… — словно молитву шепчет он. А потом этот момент настает — мгновение, когда дыхание замедляется, и с каждым выдохом ты выпускаешь весь свой запас кислорода. И всё замирает: сердце, легкие, и наконец, мозг. И всё, что ты чувствуешь, чего желаешь и что стараешься забыть, меркнет. А потом внезапно ты снова даешь телу воздух, ты даешь ему жизнь. Фред чувствовал лишь бесконечную эйфорию, тепло по венам, облегчение в больном сознании, покалывание в лёгких и наслаждение, которое наполняет до краев. Юноша перевернулся, облокачиваясь спиной о кровать, и откинул свою голову на неё. Он увидел, как его потолок начинает светиться. Перламутр льётся из трещин созвездий и всё крутится, кружится голова. Созвездие чем-то напоминает Орион, теперь он понял. Только он не видит Бетельгейзе. А вокруг пахнет небесами и разливается перламутр, обжигает кожу, повышая температуру. Кожа жарится заживо — это и больно, и приятно. Как посмотреть. Фред не может дышать — перламутровая жидкость затекла в рот, заполнила легкие, заставляя их сверкать через грудную клетку. Уизли пытается выплюнуть её, но лишь истошно хрипит, и гортанные звуки нарушают тишину. Боль иногда бывает до жути красива и ужасна одновременно. Он не чувствует её запаха. Больше нет. Её нет. Ни рядом, ни где либо ещё. Только в мыслях. Она выедает мозг, посылает воспоминания, отвлекая от боли, пожирающей тело изнутри. Это своего рода забота. Гермиона заботливо укачивает его голову, мычит непонятную мелодию, созданную из нот, что похожи на стоны боли. Словно это жалкая пародия на величественные симфонии композиторов. А он смотрит на её образ, пока ещё может видеть. Глаза у неё не карие, больше нет. Ни намёка на тепло закатного солнца. Они пустые, конечно же, перламутровые. Посмотришь и утонешь. И Фред тонет, а слёзы капают на его лицо, снова обжигая, и застывают подобно воску. Она наклоняется к нему ближе, и юноше страшно. Животный ужас наполняет его изнутри. Он чувствует тихое хрипение где-то рядом, а Гермиона всё приближается, немного улыбается, что-то шепчет, но разобрать невозможно. Фред не может пошевелиться — его кожа сгорела, он больше не жилец. — Герм, не надо. Прошу тебя, — шепчет парень, когда её губы останавливаются в миллиметре от его. А потом она целует его. И ему почему-то хорошо, хотя он готовился к адской боли. Перламутр высыхает и исчезает. Он снова может дышать, а кожа не болит, исцеляясь, как по велению волшебной палочки. Фред открывает глаза и видит карие напротив. Гермиона водит пальцем по его губам и улыбается. — Знаешь, сколько световых лет до Бетельгейзе? — спрашивает девушка. — Шестьсот сорок два с половиной, — уверенно отвечает юноша. Гермиона бегает взглядом от его глаз к губам и восхищается. По крайней мере, ему так кажется. — Долетишь? — шепчет она. — Да, конечно. Гермиона хохочет, и её смех раздаётся отовсюду, хотя губы на её лице не двигаются. Девушка вновь целует его, заставляя комнату вертеться на триста шестьдесят, а вещи падать с полок и биться о стены. И пока вокруг царит хаос, Фред испытывает бесконечный кайф, разливающийся по венам, как самый отборный сорт героина. А она стучится в двери. Вечная эйфория.