мармелад он мармелад и есть, че бубнить то

      Темно-розовые блики прыгают с лиц на столики и обратно с необъяснимой скоростью. Стоит сфокусировать взгляд на этом светодиодном освещении, и два стакана непонятной алкогольной жижи, выпитой ранее, дадут о себе знать головокружением и тошнотой. Музыки почти не слышно — шум в баре создают переливы чужих громких голосов разной тональности. Чей-то низкий бас и еле слышный писк. Всё смешивается в равных пропорциях и утекает в высокие бокалы. — Включите что-нибудь повеселее, — выкрикивает какой-то парень с третьего курса с таким напором, будто музыка, едва слышная на фоне, раздражает его сейчас больше всего на свете. Тим хмыкает и сразу отводит от старшекурсника взгляд: в таком опьянении он сейчас сам по шапке получит даже за то, что посмотрел не на того.       Пловец продолжает стискивать в руке высокий бокал с чем-то желтым. По идее это должно быть пивом, но Тим едва разбирает. Сейчас вкус уже не такой терпкий, как тогда, когда они пришли, а значит, алкоголь успел ударить в голову. Парню достаточно и легкого веселья вперемешку с бабочками в животе, градус повышать он не хотел. Не хватало еще потом всё воскресенье проваляться в постели с ноющей головной болью.       Лучший друг сидит через пару человек от него и шепчется с капитаном сборной, как-то смущенно хихикая и краснея. Сейчас он вытянет своё привычное: «Пи’Ди-и-ин!» на весь бар и тут Парма уже никто скромным ребенком не назовет. Тим показательно подтягивает два пальца к горлу, отвечая на едкий взгляд Манау, и снова делает глоток. — Твоя очередь, Вин, — выдает кто-то из девушек и толкает блондина в плечо. Тим сидит с противоположной стороны стола, вне досягаемости, и поэтому видит всё замечательно, практически как на ладони. Он уже не помнит, во что они там играют. Помнит только, что ему самому тоже предложили поучаствовать, но он в начале вечера очень удачно смылся на пару минут в туалет, и потом о нем уже никто не вспомнил. — Ну же, выбирай, правда или действие? А, понятно.       Брюнет прикладывает свои маленькие ладошки к горящим щекам и подхватывает меню, чтобы обмахнуться. Тут слишком много людей, воздуха практически не хватает. Хорошо, что он додумался надеть под толстовку футболку — иначе бы продолжал мучиться в плотном бомбере весь вечер, не имея возможности выбраться куда-то из-за стола через чужие колени. — Правда, — выдает Пи’Вин, и Тим пытается уловить его взгляд. У того на шее сейчас виснут порядка трех девушек, возможно, конечно, их меньше, и у младшего просто двоится в глазах. Аккуратные студентки облепили почти всех спортсменов. Одна только Манау сидит у Тима под боком с презрением следя за происходящим. Злится только потому, что из-за такой концентрации красивых девушек, у неё самой не выходит никого подцепить. Как же типично.       Старший за весь вечер бросил на Тима не больше четырех взглядов. И этого просто чертовски мало. Он не заглядывает, чтобы подмигнуть, не вытягивает свою руку в кольцах к чужой макушке, желая потрепать иссиня-черные волосы. У старшего по растрепанному, но такому родному, хвостику на голове бегают блики света от какой-то лампы для вечеринок, а его руки и татуировки давно облапаны как женскими, так и мужскими пальцами. Тим хмурится. — Когда у тебя в последний раз был секс? — спрашивает Кинг, однокурсник Вина.       Вся груда людей, разбросанная по бару, как-то слишком единогласно начинает шуметь, раззадориваясь. До того все выбирали действия, но, оказывается, даже из правды можно устроить что-то сенсационное. Люди вытягивают голову, отдирая бокалы от губ, поддерживающе шипят. Даже до того снующие в своем собственном мирке Парм и Дин тут оборачиваются к остальной части компании.       Тим хмурит брови, наблюдая за тем, как кто-то просит поменять вопрос, а остальные возмущенно отказываются. Ему даже кажется, что он ловит на себе желаемый до того взгляд Вина. Пятый. Но эту мысль он успешно топит в своем пиве, поднимая его так высоко над носом, что теперь может видеть всю искаженную картинку через дно пустого стакана. — Ну же, Вин, давай, — тот пловец теперь раздражает парня, и Тим понятия не имеет почему. Может, потому что задает такие вопросы. Может, потому что сует свои руки к голым смуглым плечам старшего, как-то странно протирая его кожу. Тим снова хватается за меню, обмахиваясь. Надо было остаться дома. — Неделю назад, — выдает Вин и получает ото всех окружающих оглушительную волну отдачи из аплодисментов. Малые дети или что ещё хуже, недоразвитые животные, которые не имеют и малейшего понятия о беспардонности своих вопросов. Им кажется, что то, что они все тут пьяные, должно их сплотить, но по итогу все закончится на негласном чувстве стыда под утро и взглядах а-ля ‘сделай-вид-будто-ничего-не-было’. Дружба на ночь. Тим хмыкает себе под нос с тупой улыбкой. Он прикусывает губу, даже не желая смотреть на окружающих. «Неделю назад». У него не было секса с Вином.

.

      Ночь как-то скомканно заканчивается на собственной постели и нежелании идти в душ. Вин не пьян в стельку, да и в принципе почти полностью протрезвел, пока добирался до общежития, но сил на десять минут под горячей водой все равно не остается. Парень утыкается лицом в подушку. Минуты на две, пока не начинает задыхаться. Потом переворачивается на бок, лениво зевая. Привычная твердая серая подушка под боком. Рядом ещё парочка из этого же набора. Вся его кровать забита покрывалом, одеялом и подушками, и Вин начинает чувствовать себя курицей в микроволновке. Он стягивает майку через голову, едва силясь приподнять плечо. Тяжело выдыхает, чувствуя желанную прохладу. А после замечает, что чего-то не хватает. В плане чего-то глобального. Словно проснуться лысым и наткнуться на плешь вместо своей привычной копны волос. Словно зайти в комнату и увидеть, что пропал диван, который занимал половину площади. Но вся мебель на месте, и что самое удивительное — Вин натыкается рукой на свою серую подушку в форме цилиндра, которая шла в наборе как деталь для тех, кто любит обниматься во сне. Вин давно её не использовал. Ему было кого обнимать. Точно. Парень распахивает глаза, сканируя пустое место рядом. Тим не пришел к нему. Никто не продавливает рядом матрас, оставляя слюни на постельном белье. Вин немного ворочается, вытягиваясь за телефоном, проверяет уведомления, рассчитывая на то, что Тим отписался, но дисплей пуст, и сегодняшнее последнее сообщение в их чате всё ещё от него самого. «Приходи, будет весело» Может, пьяным просто не снятся кошмары.

.

      Очередь к стойке выдачи в столовой, кажется, движется просто недопустимо медленно для пятнадцатиминутного перерыва. С переднего конца слышно только тихое шипение повара, который опять чем-то недоволен, а с заднего, где и встряли Тим с Пармом — какое-то безнадежное ворчание. С каждой минутой цепочка удлиняется, и к очереди пристраиваются всё новые люди, которые, видимо, застряли после пары в аудитории. Как раз им поесть уже точно не перепадет. — Было бы просто чудом, если бы ты сейчас вытащил из рюкзака сэндвич с грудкой, как самый идеальный человек в мире, но я ни на что не намекаю, — выдает Тим, повисая на друге и с наигранным страданием потирая свой пустой живот.       Манау сегодня на парах не появилась. Она уехала куда-то к родственникам то ли на юбилей, то ли на похороны — сама ещё не знает. Её присутствие тут всегда каким-то чудесным способом проталкивало парней к еде на десять метров вперед от силы за минуту. Этот шумный маленький чайник в юбке успел подружиться с одним парнем-стажером, которого отправили работать в столовую, и она кипятила ему мозги своей болтовней, пока Тим с Пармом как бы невзначай тащили с выдачи тарелки на свой красный поднос. Сейчас Манау нет, и авторитет парней перед кухней на весах находится в положении равновесия с зубчиком чеснока: приходится терпеть унижение и стоять в одной очереди с челядью. — Я не успел ничего приготовить, прости, — выдает Парм и строит такое невинное лицо, что Тим ещё и себя начинает чувствовать виноватым за излишнюю наглость. Как они только подружиться смогли: шумная, вечно мельтешащая руками исполнительница роли камня в местном драматическом товариществе, тихий, временами незаметный мармеладный мишка и Тим. Просто Тим. Он себя считает слишком обычным, чтобы разбрасываться на метафоричные сравнения. — Боже, если ты когда-нибудь нарушишь закон и посмотришь таким взглядом на судью, клянусь, тебе скосят весь срок и ещё леденец в подарок дадут. — Заключает парень, обреченно вытягивая шею, чтобы оценить масштабы трагедии. За три минуты они сдвинулись на, кажется, четыре сантиметра и семь миллиметров. Неплохо, к субботе они точно смогут поесть. К следующей субботе. Тим обреченно стонет, умоляя не говорить его матери, что он умер от голода. Парм быстро заканчивает эту демонстрацию элементов Шекспира своим аккуратным: «Я и не заметил, что он стоит в самом начале». Пловец, так и не получив аплодисментов, пытается взглядом найти предмет такой внезапной заинтересованности своего друга, но заранее знает на чью макушку наткнется. — Думаешь, мы можем пристроиться к ним? — как-то странно выдает Парм, не снимая взгляда со своего бойфренда. У него в глазах эмоджи-сердечки, а голос сразу на несколько октав выше. — Тебе стоит меньше общаться с Манау, перенимаешь её наглость.       Тим получает по голове за своё вполне обоснованное заявление, а потом с каким-то непривычным для себя чувством неловкости тащится вслед за Пармом к кучке бело-голубых ветровок спереди. Его дискомфорт был бы частично нейтрализован, если бы он сам на постоянной основе ходил в командной экипировке, но принцип «Увлечения имеют своё место» всё ещё не позволял ему нарушать университетский дресс-код.       За их спинами слышатся чьи-то недовольные возгласы, но они утопают в обычных разговорах довольно быстро. Не хватало ещё поймать на себе холодный нейтрализующий взгляд капитана сборной. Проще сделать вид, что не замечаешь этой гастрономической коррупции. Они тут, словно ветераны обслуживаются без очереди. Вместе со своими родственниками, друзьями, друзьями родственников и родственниками друзей родственников. — Парм, — обычно равнодушное лицо Дина перекашивается в улыбке, и Тим окончательно встраивается за ними в очередь, пытаясь не смотреть. Он до последнего надеется, что у этих двух панд скоро закончится период ‘сюси-пуси’, и их воркование сменится типичным для пар молчаливым приветствием взглядами. Ну, или пусть хотя бы Манау вернется, вдвоем они уже смогут хотя бы их безнаказанно стебать — девушек Пи’Дин не бьет. — Прямо перед моим салатом, — выдает Вин, каким-то образом возникая за широкой спиной капитана. — Парни, сейчас не время для вашей удивительно крепкой невероятно мужской, несомненно, дружбы. Хватайте уже свои йогурты и двигайте задом. — Придурок, — прилетает в ответ от президента. — Какая же ты двуличная, Раиса Васильевна.       Парень довольно бесцеремонно подстраивается к Тиму под бок, вытягивая свои руки, чтобы стащить последнее яблоко с фруктовой миски и суп с зеленой фасолью. Младший немного дергается, утыкаясь взглядом в поднос и как-то неестественно передвигая ложку с одного места на другое. Нужно создать иллюзию занятости и серьёзной интеллектуальной загруженности. Дважды два — четыре. Черепахи могут дышать попой. Вавилонскую башню возводили в Вавилоне. — Как спалось? — тихо уточняет Вин, чуть тормозя на стойке с салатами, чтобы выдержать дистанцию от другой части команды. Так как Тим двигает поднос по линии вслед за ним — он непроизвольно тормозит тоже. — Отлично. — Отвечает он, поднимая глаза к чужому лицу и умоляюще выпрашивая возможность перенести этот разговор на другое время. Увлечения имеют свое место? Тогда их общение с Вином на уровне отличном от стиля пловцов из одной секции должно остаться в пределах чужой комнаты с приглушенным светом и ночными вынужденными объятьями.

При всех: — Здравствуйте, Пи’Вин — Привет, упал — отжался. Наедине: — Это у тебя ноги воняют? — Чего? Опять, наверное, сам вторую неделю с испорченным бананом в рюкзаке ходишь.

— Ну ладно, — заключает Вин, стискивая зубы и догоняя остальную часть команды. Он принимает правила игры, хоть и демонстрирует откровенное недовольство ими. Тим съеживается от какого-то пробирающего его изнутри волнения, а после слышит звонок на следующую пару. Придется жевать яблоко по дороге с первого этажа на четвертый и растягивать укусы вплоть до входа в аудиторию и резкого броска огрызка в угловую урну.

.

      Вин приглушает свет лампы, а после слышит шорох одеяла на другой стороне кровати. Тим высовывает голову, опускает свои спутавшиеся пряди на полюбившуюся подушку и ложится к парню спиной. Он немного отодвигается к краю, тяжело выдыхает и начинает считать овец, пытаясь игнорировать неприятную колючую тишину. Из приоткрытого окна слышен чей-то пьяный смех, шум проскакивающих мимо общежития машин и утопающий в ночи шелест листьев.       Старший пододвигается ближе, нарушает чужое личное пространство, и, если быть честным, уже несколько недель попросту с ним не считается. Он преднамеренно съезжает с места до тех пор пока не чувствует под своей грудью чужую холодную спину. Руки путаются между складками одеяла, линией плотных бедер и выемкой талии. Пальцы мягко скребут пресс нонга, пока тот начинает ерзать. — С кем ты спал неделю назад? Вин останавливается, пару секунд висит в своих мыслях, а после надавливает на плечо Тима, прижимая его к простыни спиной. Младший нисколько не тушуется, только прикусывает губу и смотрит прямо в глаза. Он тяжело дышит, привыкая к холоду рук вице-президента. Они лежат в форме прямого угла — Тим прижат лопатками к кровати, Вин держится на боку за счет упертого в подушку локтя. — С тобой. — Я не про ночь в одной кровати говорю, Пи, я говорю про секс. — Если ты интересуешься из-за той игры в субботу, — парень нахмуривается, — то я соврал. Я не обязан отчитываться, но у меня никого не было с тех пор, как появился ты. — Разве в том, что у тебя давно никого не было, есть что-то плохое? — Тим верит. Он изначально не обратил внимание на слова старшего в тот вечер, потому что фраза звучала слишком фальшиво даже для него. А он, вообще-то, на вранье и подколы хиа попадается чаще остальных. — Почему не мог просто сказать правду? — Если бы я сказал правду, то они бы подумали, что я свободен. — А ты не свободен? — Я надеюсь, нет, — выдает Вин, откидываясь на спину рядом. Он больше не висит над чужим лицом, лишь бездумно глядит в потолок, кажется, потеряв нить мысли. Весь этот разговор раздражает своей необходимостью. Раздражает, что приходится ломать себя, открываться с новой стороны. Раздражает, что Вин настолько привязан, что теперь чувствует себя слабым перед парнем рядом.       Шумные возгласы за окном стихают, трение колес о дорогу почти полностью теряется за свистом ветра. Раз в три минуты мимо проскакивает мотоцикл или автомобиль с опущенными окнами, и потом город окончательно погружается в тишину. Комнату съедает лишь синий свет от неба, которое подсвечивает бледный недожаренный блин луны, свои вздохи путаются с чужими. Рядом резко двигаются складки одеяла, и матрас выпрямляется, потеряв тяжесть одного из тел. — Что ты делаешь? — спрашивает Вин, от неожиданности вздрагивая, когда на его бедра взбирается младший. Тот полностью ныряет в черноту, щелкая по выключателю светильника. — Если мы это сделаем, тебе не придется никому врать. — Выдает Тим, неожиданно даже для самого себя, а после проползает чуть вперед, опуская свои горящие маленькие ладошки на грудь парня и чуть наклоняясь. Вин сразу же накрывает руками бедра парня, чтобы тот удержался на месте. Он пытается найти глазами в этой кромешной темноте силуэт, но лишь глубже ныряет в подушку за собой, когда Тим врезается в его губы. — Подумай дважды, — говорит Вин, отрываясь и подтягивая одну руку, чтобы умостить ладонь на щеку пловца и, выдержав паузу, продолжить, — это не выход. Мы можем просто сказать им, что мы вместе, и-       Не выходит. Ну никак. Младший слишком нагло вновь лезет целоваться, даже не дав парню договорить. Он выгибает спину дугой, тяжело дышит через нос, как бык, и будто даже в поцелуе пытается задать темп, медленно покачиваясь и меняя угол. Вин что-то промычал в чужие губы, а его пальцы сползли на подбородок нонга. Так далеко они ещё не заходили, раньше все поцелуи как-то глупо обрывались на горящих щеках младшего и Вине, который улизнул в душ. Сейчас это нетерпение даже пугает.       Тим отрывается, слишком резко выпрямляясь, и сжимает в кулак простынь рядом, чтобы не упасть. Он всё ещё сидит на чужих бедрах, и вообще-то стоит поинтересоваться, устраивает ли это партнера. Прежний Тим бы испугался, что давит весом, но, судя по опухшим губам и пьяному взгляду, от этого «прежнего» Тима уже ничего не осталось. — Только, — хрипло и надрывно, — я начну сам. — Что? — выдает Вин, приподнимаясь на локтях, и будто пощечиной выбивает из себя все мысли, когда младший запускает руку себе в шорты. В темноте комнаты ему всё ещё видна лишь жалкая часть искусства, которое сейчас набирает обороты чуть подальше, но тяжелые вдохи воссоздают картинку в голове без помощи глаз. С каждой секундой дыханье приобретает звонкие ноты голоса, но упрямый Тим смущенно пытается сдерживать их в себе, закусывая губу.       Тим надавливает пальцами на мышцу сзади, моментально вздрагивая и меняя все алгоритмы. Неприятные ощущения заставляют слезть с колен старшего, чтобы раздвинуть свои ноги. Теперь мешают шорты. Парень, с каждой секундой, будто все больше сгорает от стыда, стягивая с себя лишнюю деталь одежды и оставаясь в одних боксерах. — Твою мать, — слышится рядом. Хороший знак. Тим продолжает. Он подносит руку к губам, замирает на секунду, а после втягивает в рот указательный палец, набирая густую слюну. Брюнет облизывает его практически до выступающего края фаланги, втягивая щеки. Потом оттягивает свободной рукой резинку боксеров и приставляет руку на прежнее место. По коленкам пробегаются мурашки, когда в них пальцами врезается Вин, пытаясь поддержать. Дискомфорт снова пробивает все тело, но Тим стискивает зубы, игнорируя вспышку боли и ноющий член. Он резко опускается вниз, окончательно разводя ноги. Продолжает держать палец внутри, намереваясь привыкнуть к ощущениям, и ноет от грубости мышц. — Все в порядке. Не торопись. Это не сразу пройдет, просто возьми небольшую передышку, чтобы ничего не горело. — Хиа приподнимается, оставляя мокрый поцелуй на чужой шее. Ещё один. Теперь за ухом. Он аккуратно выцеловывает чужую горячую кожу, щекой, как котенок, трется об своего хозяина. Блондин аккуратно проводит своими пальцами по предплечьям Тима, подталкивая его вытянуть их вверх. Опускает голову вниз, и младший даже сначала от неожиданности вздрагивает, когда он зубами подцепляет кромку чужой майки.        Деталь летит за спину, и теперь они практически наравне. Прижаты друг к другу вплотную, пытаются смотреть в глаза, ловить тяжелые вздохи губами, словно мыльные пузыри ладошками. Тим резко вздрагивает на месте, а после зарывается носом в аккуратные ключицы напротив — добавил ещё один палец. Он растягивает себя, неудобно покачиваясь на худых белых бедрах пловца, чувствуя неловкость от трения своей сухой кожи плеч о чужую. — Я, может, делаю что-то не так? — как-то аккуратно уточняет он, замирая. Внутри уже три пальца, а дискомфорт не прошел. Возбуждение ещё держится, но болезненные спазмы никакой эротики не создают. На фоне, словно стая сверчков, грубо перекликающаяся с тишиной ночи. Тим боится, что Вин разочаруется и усмехнется. Столкнет с себя и скажет, что не ожидал такой доверчивости от младшего. — Ты, — но тот только крепче придерживает парня за бедра, свободной холодной рукой пробегаясь по горным хребтам на его спине и присоединяя свою руку к чужой, — делаешь, — он мягко оглаживает маленькую ладошку Тима, — всё правильно. Парень взвизгивает и тушуется, когда к собственным трем пальцам добавляется ещё два. Щеки горят лагерными кострами, а ноги автоматически сводятся, будто в парне осталось хоть что-то святое. Его растягивают под какие-то затухающие стоны ещё минут пять, пока Вин не сдается, заставляя, наконец, оттопырить зад. — Слушай, я хотел ещё раз сказать по поводу того вопроса в клубе, — выдает он, нависая над парнем и стягивая с себя шорты. Белья под ними нет. Уже поздно удивляться. — Я даже не помню, на что злился, правда. — Перебивает его Тим, пытаясь перевести дыхание. Сердцебиение будто заставляет даже уши пульсировать. Парень послушно встает на четвереньки, упираясь локтями в подушку и совсем не смущаясь. — У тебя вряд ли появится второй шанс сделать это, если я сейчас остыну. — Понял-принял-обработал, — заключает Вин и входит на всю длину одним рывком, выбивая у младшего почву из-под ног.       Он двигается сначала неуверенно медленно, будто порываясь остановиться и предложить сделать перерыв на чай с конфетками, а после задает темп, отдаваясь процессу все больше. Теперь у него в голове главной целью светится не доставление удовольствия парню, а слияние. Он пытается делать движения бедрами под разными углами, иногда головкой специально съезжая по линии между ягодиц. Дразнит, будто случайно сталкиваясь своим членом с чужим, а после рубит всю романтику на корню, попадая размашистым рывком по простате. Тим стонет, прикусывая внутреннюю часть локтя и сразу же зализывая. Не знает куда деться, подмахивает бедрами, как опытная шлюха, но всё ещё чувствует себя неполноценно раскрепощенным. Вскрикивает, изгибаясь полумесяцем. Глаза слезятся. Старший меняет ракурс, разворачивая того на спину и впиваясь пальцами в бока. Он продолжает соблюдать темп, сам сдерживает стоны в уже набравшихся каплях крови на искусанных губах. Любит секс, любит холодный ветер в спину и жар в голове. И Тима он тоже полюбит. Обязательно.