Сандаловая мелодия эрху

      — Демон! Демон! Когда же ты сдохнешь?!       Больно… Пожалуйста, не надо       — Сдохни! Сдохни! Отвратительный демон!       Что я вам сделала? Я не демон, не надо.       Обычная картина — группа маленьких детишек избивают, не полюбившегося им, ребенка. Травля, она во все времена травля. Малышка плачет, сжавшись в комочек, прикрывая голову и стараясь защитить важные органы своего тела. Дети лишь смеются и продолжают поливать грязью без того грязную, как физически, так и морально, девочку. А ей и возразить нечем, и подняться не может. В результате многочисленных побоев отнялось единственное, что могло помочь — ноги…       — Пошли прочь! Отойдите от нее! Вон!       — Проклятье, еще один демон, — шепнула детвора и разбежалась.       — Хон-Хон! Ты как? Зачем ты сюда пошла?! Я ведь запретил! Ну почему, для чего ты так хочешь понравиться всем подряд, такого не бывает. Хон-Хон, зачем? — он усадил ее на колени и стал осматривать полученные раны. Малышка указала тонкими пальчиками на валявшийся рядом мячик.       — Я… Хотела… вернуть… Они бросили его, когда увидели меня и убежали… Папенька Вэй, а почему меня так не любят? Я ведь не демон, тогда почему? — она подняла на него побитое лицо.       Опухшие и покрасневшие щечки, фиолетовые фингалы, как под глазами так и на других частях лица. Но несмотря на все выше перечисленное, Вэй Ин смотрел на небо и только в него. Безгранное, без тучек и мутности, голубое и даже светлее. Эти прекрасные глаза, за которые и оклеймили монстром. В данный момент наполнены прекрасным хрусталем. За что? Невинное дитя, цветок, которому нет равных и демон, что достоин только умереть. Очень иронично, что именно к ней так привязался Основатель Темного Пути и именно ее он забрал к себе. Понимая все ее тревоги и переживания. Смешно да и только.       — Дураки, — шепнул Старейшина и, поднявшись, отправился в направлении горы Луаньцзан. Малышка прильнула к его груди и, уложив голову на плече, схватилась за прядь его вороньих волос и, прикрыв глаза, мирно засопела. — И ты, и я…

***

      — Папочка, папочка! Смотри!       — А-Минг, моя ты хорошая, спускайся, поранишься.       — Но А-Ю тоже хочет, как папочка, стать великим заклинателем.       — Станешь, обязательно. Но пока ты слишком маленькая, поэтому спускайся и не заставляй меня беспокоиться.       — Хорошо, — малышка спрыгнула с дерева прямо в руки отца и, улыбнувшись, крепко-крепко обняла его за шею. — Папочка, а почему ты перестал называть А-Ю, А-Ю?       — А-Ю? Хм… Просто… Помнишь, как-то мы ходили…       — К моему дяде, папочка?       — Ну можно и так сказать. И там была девочка.       — Похожая на меня? Мальчишка А-Юань звал ее Хон-Хон. Он был таким добрым и дяденька Вэнь тоже, и Хон-Хон. Мы весело играли. Я бы хотела еще поиграть с ней.       — Вот как… Ну тогда я потом скажу… Ты ей тоже очень понравилась.       Он поднял ее на руки, она весело смеялась. Всю жизнь он был ее папочкой и навсегда им и останется. Ваньинь ценил и радовался каждым днем, каждой секундой и моментом, проведенным рядом. Ведь он прекрасно знал, какого терять дорогих людей, и поэтому ценил время, проведенное рядом. Ему же известно, как все может рухнуть в один момент.       Мимо проносились изящные лотосы и тренирующиеся адепты, любой улыбался их молодой госпоже и приветливо здоровался. Малышка радостно махала в ответ, даря каждому свет своих голубых глаз. Сапфиры с любопытством разглядывали мир, жадно впитывая каждое мгновение.       — Папочка, не плачь, хорошо…

***

      — Юная госпожа, что с ней. Она не выходит из своей комнаты вот уже насколько суток. Я не слышу ее игру вечерами, Глава ходит угрюмее обычного, а молодой господин каждый день приходит к комнате госпожи, стучит и сидит под дверью. Что произошло?       — Не знаю, не заболела ли она часом,       — Помните? На прошлой недели она пропала и ее привез молодой господин Цзинь. Выглядела, мягко сказать, не очень. И вся в крови. Без сознания. Господин кричал, звал врача и ни на секунду не отходил от госпожи.       — Видимо, сестра ему очень дорога.       — Слабо сказано, хотя в детстве терпеть не мог. Главе приходилось все время быть рядом, что что-то не произошло.       — Кстати о Главе, разве он не вызвал лучших лекарей из Гусу? Хотя сам всячески скрывал, что госпожа пропала именно от Главы Лань. Не кажется ли это странным?       — Возможно… О, А-Ши! Ты к молодой госпоже?       — Она опять отказалась от еды и не открывает дверь. Что бы я не приносила ничего не берет. Я дежурю ночью, что бы ничего не произошло и если вдруг госпоже что-то понадобиться, она могла обратиться. Поэтому, я тороплюсь.       — Она не ест?!       — И не спит. Она и раньше страдала бессонницей, но когда пила молоко вроде засыпала нормально. А сейчас, ни на секунду не смыкает глаза. Как только задремлет хотя бы на мгновение, тут же кричит и начинает плакать. Я не заходила, но по звукам можно догадаться, ей очень плохо.       — И что, даже лекари из Гусу не помогают?!       — Она никого не впускает. Даже молодой господин Цзинь сейчас сидит под дверью. Что-то я с вами заговорилась, мне пора.       Служанка взяла поудобнее поднос с едой и, стуча сапогами, исчезла в дали. Адепты и слуги, разговаривавшие до этого, переглянулись и, поняв, что каждому действительно уже пора, разбрелись по своим делам.       Холодный ветер колыхнул нежные листья сандалы, унося с собой. Солнце скрылось за облаками и даже, прекрасные вечноцветущие в этой местности, лотосы стали осыпаться.       Близилась зима. Поэтому зеленые редкие деревца Пристани меняли оттенки. Прекрасное зрелище, которое завораживало каждый год, но не в этот. Как бы грустно не было.       Лиловые лепесточки, кружась и вырисовывая в воздухе спирали, летали по всей резиденции, проникая в комнаты, через открытые окна.       — За что опять? — изрек Ваньинь, стряхивая нежданных гостей на пол.       Грусть, которую не видели люди давно, он прекрасно умел маскировать ее за хмурым и сердитым взглядом. Морщины тому доказательство. Почему же жизнь к нему так несправедлива? Отбирает все, что было хоть как-то дорого. Заставляя переживать отвратное чувство паники и потери раз за разом. До тошноты отвратное чувство. И боль от пустоты в сердце с каждой новой потерей становится все ярче, хотя… возможно и наоборот тускнеет, становясь более переносимой.       Он еще раз вздохнул и, посмотрев в окно, вернулся к работе.       Лиловые огонечки вновь подхватил игривый ветер. Цзинь Лин погрел замерзшие руки и, тяжело вздохнув, вновь покосился на запертую дверь, тихонько постучав. Она не ответила ему, как и ожидалось. Поймав пару лепестков, Жулань покрутил их в руках и с виноватым взглядом отпустил навстречу ветру. Да, он виноват, в том, что она такая, в том, что ей так больно. Самоуверенный идиот.       — Сестрица Юминг, прости меня… Ты можешь ненавидеть меня и даже желать убить, но не убивайся так сама… Поешь хотя бы…       В голове появился образ того момента. Наставленный меч на этого придурка. Он бросается вперед, видя, что его драгоценной сестре грозит опасность, но… Как так получилось? Юминг стоит на коленях, с ужасом смотря на порезанные мечем запястья. Ло Линъян пытается убежать, но Цзинь Лин сам слишком ошарашен, что бы бросится в погоню. Слышится звук падающего тела. Но А-Лин смотрит только на меч и сестру. Он в чем-то красном, такого же оттенка, что и на руках А-Ю. Девушка поднимает на него глаза и теряет сознание.       Он хотел еще раз постучать, но скривился в горечном оскале, развернулся и исчез за углом.

***

      — А-Лин, это твоя сестра, Юминг, А-Ю. Будь с ней добр и не давай в обиду.       Цзян Чэн поддерживает маленькую девочку, лет пяти за спину. Она жмётся к его ноге и боится открыть глаза. Мальчишка тянется к ней и с надеждой хватает рукав ее платья. Она пугливо улыбается и смотрит на Жуланя непривычно светлыми глазами. А-Лин отпускает одежду, серые очи наполняются слезами, он толкает ее в грудь и убегает.       — Она мне не сестра и никогда ею не станет!       — А-Лин, вернись!       Ну конечно, а на что он надеялся, ведь прекрасно знал, что такого не может быть. И девочку только обидел, да и дядю расстроил. Маленький идиот.       Он сидел под деревом и, уткнувшись в коленки, тихо плакал.       Лиловые листочки упали ему на нос. И подняв мордочку, он снова увидел эти глаза. Она с жалостью и любопытством посматривала на новоиспечённого брата. Поняв, что ее заметили, малышка улыбнулась и села рядом.       — Уйди, — буркнул наследник Ланьлина и вновь вернулся в исходное положение.       — У вас тут очень красивые цветы.       — Я сказал, уйди.       — Никогда таких не видело, но мне много о них рассказывали.       — Проваливай!       — Интересно, а вкусный ли из них чай?       — Пошла прочь! Не слышишь, что ли?!       — Давай попробуем этот чай. Думаю, будет вкусно, — она продолжала мягко улыбаться, хотя на ресницах виднелись слезы. Жулань на секунду замер, завороженно смотря на ее лицо. Сглотнув ком вины, он опустил голову и кивнул.       — Хорошо.

***

      Луна стеснила с небосвода яркое солнце и теперь полностью наслаждалась своей властью. Лучи голубого светила проникали через открытое окно, освежая человека в сидячем положении на кровати. Совершенно пустой взгляд. Она сжимала края одеяла, а ее руки тряслись. Повернув голову, внимания заострила лежащая рядом эрху. Руки дрожали, но девушка продолжала упорно пытаться взять инструмент и когда ей наконец это удалось голубые глаза слегка прояснились.       Уложив, как по привычке, на колени эрху она взяла в руки смычек и провела по струнам. Вышел фальшивый скрип. Руки тряслись, но она вновь попробовала. И снова отвратительное звучание. Будто пемзой о стекло… она отбросила инструмент в дальний угол и схватилась руками за голову.       — Я бесполезна…       Тихие всхлипы и стоны от боли, вновь появившиеся ночные кошмары. Еще немного и сходим с ума, как жутко и медленно…       Ты знаешь, что вскоре умрешь и если не тронешься рассудком, то возьмешь в руки нож, а если продолжишь страдать, как больно будешь ты умирать…       Сычжуй поднял уставший взгляд на звёздное небо. В голове всплыл образ девы. Она улыбалась, разговаривая с ним на ветке дерева, в такую же ночь. Прошло довольно много времени и возможно, он частично забыл, как она выглядит, но забыть ее речь, улыбку, их разговоры и ее странные мысли, ему не в силах. Как же странно. Внезапно закрутило живот и, поморщившись, Сычжуй вспомнил это чувство паники. Отвратное чувство страха.