Сандаловая мелодия эрху

      — То есть как?! — длинные распущенные волосы, чистые и элегантные белые одежды, крепко закрепленная за шишечку лобная лента. Он оторвал свой взгляд от литературы и с ужасом посмотрел по вошедшего друга.       — Некогда спрашивать! Учитель Вэй сейчас же зовет, даже Глава Лань обеспокоен и рвется в Пристань (ну да, следить за моральным состоянием своего друга). Поэтому нет времени собираться, быстрее идем! — при других обстоятельствах Сычжуй бы сдал друга приемному отцу, одному из)Хангуан-цзюню, но не сейчас. Он бы и сам крикнул или выругался.       — Учитель Вэй, что стряслось, что такое, объясните, пожалуйста…! — живот отвратно крутило и чувство паники продолжало нарастать.       Но Усянь лишь продолжал хмуриться и молча смотреть в даль, пока лодка медленно двигалась в направлении Ордена Юньмэн Цзян. Через время мимо стали проплывать, прекрасные слегка опавшие, лотосы, что так сладко пахли, наполняя своим душистым ароматом водные просторы. На пристани было на удивление малолюдно. И то, большинство тех, кто находился там, были адептами в фиолетовых одеждах. А при приближении Сычжуй мог сказать точно, их встречал сам Глава Цзян. Он хмурился еще сильнее, чем обычно и почему-то в глазах читалась нотка паники и ужаса.       — Приветствую, Глава Цзян, мой старый друг, — Лань Сичэнь тоже был слегка обеспокоен, но обычная пурпурная улыбка даже не давала намека, что она хочет исчезнуть. — А теперь я бы хотел узнать, почему же ты ни… — голос Цзэю-цзюня слегка похолодел, от чего Цзян Чэн попятился назад, но ему не дали договорить, вмешался, схвативший за плечи своего шиди, Вэй Ин.       — А-Чэн, что случилось с Ласточкой?! — тот отвернулся и оттолкнул Усяня, взмахнув рукавами парадного ханьфу, приглашая этим жестом всех внутрь.       До боли знакомый и родной зал. Усянь с непониманием смотрел на брата, не зная, что сказать. Тишина удручала всех, а напряженное молчание и поданные, как подобают нормы приличия, закуски так и остывали, никто не смел к ним прикоснуться. Только Ваньинь пил уже седьмую чашку саке, не желая даже издать малейший звук.       — Глава, молодая госпожа не… Приветствую Глава Лань. <ttabСичень кивнул и все мигом устремили свои взгляды на Цзян Чэна. Тот лишь махнул рукой и, встав, поспешил к выходу.       — А-Чэн, постой! Ты куда?! Что стряслось?!       — Господа, вы должно быть устали с дороги, проведите их в покои. На сегодня я откланяюсь.       Это прозвучала обыденно, с привычным всем сердитым тоном. Захлопнулись тонкие ставни и слуги, опустив головы, стали сопровождать гостей к комнатам. Бывший Старейшина печально вздохнул, проходя по родным мостикам, вспоминая счастливое детство и добрую улыбку шицзе. Подойдя к предоставленным им покоям, Сычжуй и Цзинъи наткнулись на Цзинь Лина. Юнец сидел под прекрасным лиловым деревом, смотря куда-то вдаль. Вэй Ин лишь кивнул племяннику в знак приветствия и продолжил путь.       А-Лин фыркнул и улыбнулся друзьям. Ланята (не сдержалась, простите) ответили на, подаренную им и только им, улыбку, свернув с курса, подойдя ближе к адепту.       — Ну здравствуйте, книжные черви, — эта насмешка выглядела до боли печальной и виноватой, что сердится на вечный подкол даже Цзинъи не мог.       — Может, хоть ты скажешь, что с девой Цзян? — Лин опустил голову и, усмехнувшись, отвел взгляд вдаль.       — Это я виноват… — юнец прямо посмотрел на собеседников. В его глазах читалось столько боли и вины, что Цзинъи и Сычжуй ни за что бы не поверили, что перед ними сам Цзинь Лин. Гордый и вспыльчивый наследник ордена Ланьлин Цзинь, тот, кто никогда не признает свою вину и ошибку, несмотря на возраст и авторитет.       Глаза мальца были слегка красными и опухшими. То ли он много плакал, то ли долго не спал. А возможно и то, и другое. Смотреть больно… Адепт и будущий Глава самого богатого ордена выглядит так жалко, впервые в своей жизни признает свою вину. Даже не пытаясь что-то отрицать, прямо заявляет, что виноват. И это заставляет задуматься.       А может, гордость это не все, что у него есть. Может он не такой черствый, как может показаться. Еще раз доказано, что плакать может каждый…       Небо тоже умеет плакать и даже кричать       — Я, — в голосе снова прозвучал отвратительный звук режущейся плоти. Мальчишка поморщился, отводя взгляд от голубого неба. — Виноват и только я. Теперь сестра лишилась единственного смысла в жизни и закрылась в себе, а я не в силах помочь, — тон резко повысился на последней фразе и А-Лин уткнулся носом в коленки, говоря, что-то невнятное, вперемешку с всхлипами и шмыганьем. — Она совсем ничего не ест, не спит, лишь смотрит в угол, где валяется сломанная эрху или на свои руки.       В груди, что-то ёкнуло и Сычжуй посмотрел в сторону. Серые, с ноткой фиолетового, зрачки сузились. Туманный и пустой взгляд голубых глаз глядел прямо в душу через окно на противоположной стороне маленького прудика. На ставни села маленькая серенькая с желтым птичка, привлекая внимания глаз к себе. Птица пролетела в комнату и села на указательный палец девушки. Кукла печально улыбнулась и на мгновение Юаню показалось, будто взгляд снова прояснился. Птичка потерлась головой о ее палец и запела.       Фарфор не нефрит. В мгновенье увидишь осколки… — А-Ю что-то прошептала и вновь устремила взгляд в темный угол.       — Смысл… Жизни… А, какой у жизни смысл? — этот вопрос был безумно странен, поэтому Сычжуй даже рад, что его никто не услышал. В подобной ситуации каждый мог надумать бесчисленное множество причин его вопроса. Хотя… ответ на этот вопрос найти было бы отлично. Хоть в чем-то мог бы быть полезен…

***

      Ночь. Пора сказок и мечтаний. Время чудес и неожиданных встреч. Пугающая, но в то же время безумно желанная. Прекрасная и волшебная. Раньше самое романтичное и ожидаемое время дня в Пристани лотоса. Будь ты сильным адептом, с высоким уровнем духовной энергии, или простой служанкой, еле накапливающей на хлеб, каждый, с замиранием сердца, ожидал, когда луна вступит в полную власть и одинокое лиловое дерево подарит мелодию, что восполнит потраченную в никуда энергию, поселит в сердце мир и покой. Как обычно, тронет душу и позволит лечь спать без сожалений и переживаний. Забирая все тревоги себе. Не задумываясь, а почему в этот раз такой мотив или, «что значит эта история?» Все просто, с замиранием сердца, поднимали глаза в черное небо, усыпанное бесчисленным количеством звезд, в ожидании: «Когда же? Что же сегодня даст мне покой?» — а ведь покоя жаждет каждая душа. Каждый желает мира, и ищет успокоения! Тогда почему кто-то должен страдать для чужого спокойствия, когда сам не в силах нормально заснуть?! Зачем ему забирать чужие тревоги, когда у самого сердце прыгает в пятки, стоит только на миг прикрыть глаза?! Почему?! Ведь люди одинаковы.       Сычжуй медленно прогуливался по мостикам, наслаждаясь ароматом лотосов. Луна, выглядывая из-за облаков, нежно-голубым светом озаряла все водные просторы, поэтому в горящих ярко-рыжих фонариках нет никого смысла. Только мешают и не более. Его единственный шанс посмотреть на ночь вне охоты. Узреть ее прелести во всей красе. А не опасных криков нечисти, возгласов адептов об отвратительном запахе гнили. Единственная возможность увидеть все после отбоя.       — Тихая спокойная прекрасная ночь, — юнец тяжело вздохнул (а меня пробило дежавю из первой главы, даже фраза та же, проверяла) и потер ладошки. Горячее дыхание облаком пара преследовало юношу и морозило нос. Но сказать, будто ему это не нравилось было бы не правильно. МальчишкаМужчина улыбался, думая о том, что ему не надо беспокоиться, как на данный момент выглядит и как по-детски себя ведет. Да, действительно спокойная, до жути…       Темный силуэт медленно двигался по неосвещенным местам мостов и коридоров. Тень пошатывалась, еле передвигая ноги. Потерянно, без точной цели, брела по резиденции. Как призрак или, точнее сказать, кукла.       На кухоньке загорелся свет, что не смогло уйти от внимательно взора Сычжуя. Юнец направился на свет, как мотылек на огонек. Подходя ближе, он услышал грохот и стремительно завернул за угол, перешагнул порог.       — Дева… Цзян… — голубые пустые, словно у дохлой рыбы, глаза. Тонкие и болезненно бледные ручки. Распущенные волосы и ночные одежды. Дева пыталась достать до кувшина на верхней полке, но в силу маленького роста лишь опрокинула парочку пустых горшков. — Давайте… Я вам помогу… — он взял ее на руки и опустил со стула, встав на цыпочки спустил сосуд, и с сожалеющим взглядом вложил в руки девушке. Она попыталась его открыть, но лишь поцарапала пальцы и сломала ноготь.— Позвольте… Вот… возьмите…       И снова не последовало никакого ответа, она лишь выпила молоко из кружки, что он буквально вставил ей в руки и поставила на стол. Живот молодой госпожи заурчал, но она никак не смутилась и повернулась к тарелке с остывшим супом, из свиных ребрышек и семян лотоса, что служанка отнесла от нее. Кое-как взяв ложку в руки, она зачерпнула содержимое и попыталась отправить в рот. Но руки тряслись и пища лишь оказалась на полу. Еще попытка и еще. Снова и снова. Так больно на это смотреть, Сычжуй еле сдерживал слезы. Во что превратилась слегка нахальная и гордая, добрая и милая дева Цзян? Как такое могло произойти?       — Позвольте… Я вам помогу…       Он взял у нее из трясущихся рук миску и ложку, зачерпнув поднес к ее губам. Девушка, как марионетка, открыла рот и стала неторопливо жевать. Сычжуй снова подавил порыв заплакать и с жалостью смотрел на то, как его любовь будто находится в трансе.       Тарелка опустела и молодая госпожа услышав, как посуду поставили на стол, заторможено развернулась и вышла из кухни.       — Дева Цзян, вы куда, постойте!       «Думаешь она слышит тебя, дурак?» — безысходность, чувство собственной беспомощности. Отвратительное чувство, даже хуже, чем когда от паники крутит живот.       Юминг, медленно пошатываясь, стремительно шла в ночной тени. Без определённого направления. Куда идет, туда и шла. А куда, не важно, главное не заснуть, не испытывать эту адскую боль раз за разом. Подальше от всего и всех.       Одинокое лиловое дерево. Родная сандала. Девушка прошла по устланной ковром лиловой листве и уселась в корни. Сычжуй, немного погодя, сделал то же самое. Дева смотрела вдаль с мутностью во взоре, молча, почти не дыша. А затем схватившись за голову заплакала.       — Дева Цзян… — он не знал что нужно сделать, и от безысходности просто гладил ее по спине. Ему было безумно больно смотреть на такую Сандаловую деву. Больно, будто сердце пронзали тысячи иголок при каждом ее всхлипе. Будто получал с десяток ударов кнутом (забейте, он ни разу не получал, это просто метафора). Почему же, что такое? От чего так больно.       Луна светила ярко, бледные лучи озаряли весь мир. Звезды манили мечтательных людей своим блеском и каждый в эту ночь, как по привычке, устремив взгляды в небеса, ожидали успокоения. Глава Цзян, мучаясь в кошмарах, лежал в кровати и хмурился. Вэй Ин смотрел в окно, пока супруг мирно спал. Да, возможно и его манили звезды, возможно и он поддаётся мечтам. Но в глазах читалась лишь скорбь и сожаления, а печальная улыбка то и дело сходила с лица.       Цзинъи пытался успокоить Цзинь Лина, что рвался дежурить ночью у дверей сестры. Заняв его беседой о школьных временах. Глава Лань думал, как вылечить малышку А-Ю, о которой не редко проскальзывали мысли, что она ему, как дочь. И поднять настроение другу, ведь ему больно смотреть на то, как ломается Цзян Чэн, друзья должны помогать друг другу. Особенно после того, как он потерял дорого названого брата.       Тихо стрекотали стрекозы в такт кузнечикам, чирикала серая с желтым птичка. Рыбки в пруду подняли мордочки на поверхность, слушая небесную мелодию. «Дождались своего спокойствия». Люди закрыли глаза, устремившие к небу, и улыбнулись, даже не заметив, что мелодия совершенно другая и саму историю рассказывает далеко не эрху…       Легко подцепляя тонкие струны, изящные, хоть и грубые, мужские руки играли грустный мотив, от которого на глаза наворачивались слезы. Тихо и звонко, легко и певуче. С каждым отпусканием, струны печали и тревоги улетучивались. Девушка подняла заплаканное лицо. Глаза были все так же мутны, но… в них уже не видна та безжизненность. Она прикрыла очи и положила голову ему на плече, чем слегка смутила. Но он не переставал играть ровно до тех пора, пока дева не заснула. Мягко взяв ее на руки, он отнес в комнату и бережно положил на кровать. На ее сонном лице виднелась улыбка. Которой он любовался до последнего, тихо прикрыв дверь…