Параллели

Суббота — худший день на неделе. Не спорьте. Вы просто не понимаете. Для вас суббота — день, когда вы можете не думать о пыльном классе, о душной работе, о набитом битком общественном транспорте, о пробках на дороге. Для вас суббота — выходной. Для меня — день боли. Для вас суббота — день, когда вы можете повидать семью. Навестить одинокую бабулю, проведать родителей в другом городе или сводить младшую сестрёнку в кино. Для меня суббота — день, когда я мечтаю, чтобы у меня не было семьи. Не подумайте, я люблю свою семью. Маму, старшего брата, младшую сестру. Отца. Они чуткие, весёлые, интересные. С ними классно. Я правда их люблю. Но только не в субботу. Потому что в субботу я не могу испытывать любовь. В субботу я не могу испытывать ничего, кроме липкого страха и мучительной, разрушающей боли. Я знаю: это звучит так, будто я драматизирую. Брат говорит, что я реагирую слишком остро. Как чувствую, так и реагирую. Сестрёнка говорит, что родители желают нам добра. Это она не сама придумала, конечно, — ей внушила мама. Мне мама говорит, что у меня нет выбора. Что семейные правила для всех одни и не мне судить, справедливые ли они. А я и не сужу. Отец говорит, что мне нужно научиться отвечать за свои поступки. И терпеть. Я не хочу уметь отвечать за свои поступки так. Я не хочу уметь терпеть такое. Всё, что мне остаётся, — приспосабливаться. Не нарываться. Соблюдать все правила, что есть — и даже несколько тех, которых нет. На всякий случай. Это сложнее, чем кажется. Не потому, что отец придирается — нет, список правил висит на пробковой доске в прихожей, и он не выдумывает ничего на ходу. Не потому, что правила эти какие-то невыполнимые — обычные правила, как у всех. И не потому, что кто-то сваливает на другого свою вину — у нас в семье так не принято. Просто мне не везёт. То тарелку разобью, загружая посудомоечную машину, то табурет подо мной сломается, пока кроссовки шнурую, то всему классу замечания в дневники напишут, потому что несколько идиотов на ушах стояли. Я очень стараюсь, правда. Отец часто меня хвалит и говорит, что из меня будет толк. Мне хотелось бы, чтобы он почаще говорил: «Сегодня без порки». Но сегодня всё снова не так. Я рассматриваю дверь шкафа, выкрашенную в белый: полосы краски, еле заметные капельки, которые так и не растеклись, застыли, будто смола. Брат стоит рядом, прикрыв глаза. Размеренно дышит. Это немного успокаивает. Я хочу относиться ко всему так, как относится он. Но у меня никогда не получится. Меня трясёт. Я слышу, как ремень опускается на тело сестры, и меня будто выворачивает наизнанку. Нервными окончаниями наружу. Старое кресло, зелёное в чёрные квадраты, стоит посреди прихожей. Я ненавижу его: ненавижу текстурную, шершавую обивку, ненавижу исцарапанные деревянные подлокотники, ненавижу тяжёлые ножки, которые царапают линолеум, если дёргаться слишком сильно. Отец сидит в кресле, а сестра лежит у него на коленях. Она ещё маленькая, чтобы стоять. Он её жалеет. Жалеет. Бьёт вполсилы. Но она всё равно рыдает и твердит: «Папочка, прости». Лопатки жжёт неизбежность. Я заставляю себя не оборачиваться, не встречаться с этой неизбежностью лицом к лицу раньше срока. Изучаю потёки краски. Сестра умоляет прекратить. Мне очень хочется, чтобы отец её услышал и закончил это наконец. Мне очень хочется, чтобы отец бил её вечно. Потому что потом наступит моя очередь. Шлепки затихают. Сестра поднимается и, всхлипывая, уходит в детскую. Внутри холодеет. Хочется рвануть к входной двери и нестись вниз по лестнице, не считая пролётов. Но я этого не сделаю. Вместо этого я подойду к креслу, когда меня позовут. Робко взгляну на отца. Перечислю нарушенные правила под его короткие одобрительные кивки. Если я чего-то не назову — получу штрафные. Так что лучше назвать всё. Даже то, о чём он может не знать. Он всегда всё знает. Сниму бельё, перегнусь через спинку кресла, впиваясь пальцами в подлокотники. Я ненавижу боль. Боль превращает человека в животное. Заставляет мычать, рычать, скулить. Боль превращает человека в червя, вынуждая корчиться и извиваться. Боль унижает. Я никогда не буду уважать отца так, как он того требует. Я не могу уважать того, кто унижает других. Боль приходит без стука. У боли нет ключей к моему телу, у неё нет даже отмычек. Она выбивает дверь с ноги. А уходя, кое-как навешивает её обратно на раздолбанные петли. Я напрягаюсь, вжимаю голову в плечи, сбиваюсь с дыхания. Удары сыплются один за одним, я не пытаюсь их считать. Я не пытаюсь думать о своём поведении, о своих ошибках, о нарушенных правилах. Я не могу думать ни о чём, кроме боли. Она везде. Она заполняет всё моё сознание, всё моё тело, каждую клеточку. Я — боль. Я кричу, чтобы выгнать её из себя. Выталкиваю, выплёвываю, выдыхаю. Каждый раз заново узнаю, что так просто от неё не избавиться. Её цепкие когти впиваются в тело слишком сильно. Будто навсегда. Я не прошу у отца прощения и не умоляю прекратить. Я знаю, что всё это бесполезно. Я знаю, что он не услышит. Мой единственный собеседник — боль. Слёзы мелким бисером разбиваются об отвратительную зелёную обивку. Подлокотники скрипят под пальцами. Горло саднит. В голове трещит. Удары прекращаются, а слёзы — нет. Слёзы — это хорошо. Слёзы — это экстракт боли. Я не хочу переставать плакать. Я хочу выдавить из себя всё, что бушует внутри. Я поднимаюсь, натягиваю бельё, ухожу в комнату — и плачу, плачу, плачу. Пока соль не вытесняет боль. Из-за дверей слышно, как отец порет брата. Он терпит молча.