Параллели

Неделя тянется бесконечно долго. Понедельник сменяется вторником, вторник — средой, но до самой пятницы мне кажется, что суббота будет ещё очень нескоро. Это ненормально — ждать субботы. Это ненормально — жаждать её. Ненормально. Не надо мне об этом говорить — я знаю. Знаю. Но смотрю на календарь с трепетом, загибаю пальцы, наслаждаюсь предвкушением. Позволяю волнам дрожи прошивать тело. Я не знаю, когда это началось. Я точно помню, что так было не всегда. Я точно помню, что когда-то это было страшно до тошноты и очень унизительно. Но совсем не помню, когда выключатель внутри меня перещёлкнуло. Меня это немного пугает. Смущает, сбивает с толку. Такого нельзя хотеть, нельзя ждать. От такого нельзя получать удовольствие. Это ненормально. Это сумасшествие. Мне пора в дурку. Брат говорит, что я придаю этому слишком много значения. Что мне нужно меньше об этом думать. Но у меня не получается. Сестрёнка говорит, что боль очищает. Это она не сама придумала, конечно, — ей внушила мама. Мне, наверное, тоже. Но нет, я получаю удовольствие не от очищения. Отец говорит, что я будто специально напрашиваюсь. Он почти прав. Мне не нравится, когда он злится. Мне не нравится видеть разочарование в его глазах. Но я ничего не могу с собой поделать. Сколько ни стараюсь — правила нарушаются сами собой. Наверное, это подсознание. Я не делаю того, что рассердит его по-настоящему. Того, что заставит его сомневаться, правильно ли он меня воспитывает. Правильно. Я нарушаю правила аккуратно и мягко, не бунтуя против его авторитета. Список правил висит на пробковой доске в прихожей. Я знаю их наизусть, я буквально знаю место каждого слова. Каждое воскресенье я говорю себе, что пора остановиться. Каждый понедельник, причёсываясь у зеркала, я кошу глазом на список. Перекатываю языком шероховатости слов. Послушание. Авторитет. Дисциплина. Чистота. Аккуратность. Во вторник жирная тарелка выскальзывает у меня из рук на пути к посудомоечной машине. В среду я забываю включить будильник и чуть не опаздываю в школу — чуть, потому что реальные неприятности там мне не нужны. Мне нужно, чтобы отец смотрел с лёгким укором и полушутя угрожал субботой, заставляя ловить очередную волну мурашек и проверять календарь. В четверг я веду себя безупречно, чтобы провокация не была настолько очевидной. В пятницу забываю убрать со стола, а когда мне об этом напоминают, довольно дерзко шучу о том, что не хочу разбить ещё одну тарелку. Отец щёлкает меня по носу и обещает обсудить всё завтра. Цель достигнута. Я рассматриваю дверь шкафа и стараюсь не улыбаться. Сердце гулко пульсирует в животе. Я концентрируюсь на потёках краски, несовершенных, вызывающих, но таких красивых. Брат размеренно дышит рядом. Для него это что-то вроде прививки. Сделал — и пошёл дальше. Прививка послушания. Я тихо хмыкаю. Брат еле заметно качает головой, не поворачиваясь ко мне. Мы должны стоять тихо и смирно. Но я изредка вздрагиваю от мурашек. Слушаю, как ремень опускается на тело сестры. Звуки завораживают. Злые щелчки ремня, её отчаянные всхлипы. Сестра лежит на коленях у отца. Я так не хочу: это слишком близко, слишком… Интимно. Но она ещё маленькая, чтобы выдержать порку стоя. А мне нравится перегибаться через кресло, ощущать ладонями тёплое дерево подлокотников, касаться кожей приятно-щекотной зелёной обивки, чувствовать под ногами надёжный, но мягкий линолеум. Скорее бы. Я жадно облизываю пересохшие губы. Мне так хочется повернуться и посмотреть. Но я сдерживаюсь — нельзя. Сейчас нарушать правила уже неуместно. Я это знаю. Чувствую. Мне бы очень хотелось посмотреть на себя со стороны. На то, как ремень разрисовывает задницу, на то, как я выгибаюсь под ударом и подставляюсь для следующего. В коридоре есть зеркало, но отец всегда ставит кресло так, что у меня не получается посмотреть. К сожалению. Или к счастью. Отец наконец заканчивает с сестрой и отпускает её в детскую. Меня колотит. Я не могу сказать, что не боюсь порки. Боюсь. Но это хорошо в куда большей степени, чем плохо. Я умудряюсь не пропустить вдох, когда отец подзывает меня к себе. Подхожу к креслу, перечисляю нарушенные правила. Отец кивает, слегка улыбаясь. Я люблю эту покровительственную улыбку по субботам. Ну, то есть мне вообще нравится, когда он улыбается. Но эта — какая-то особенная. Я говорю честно и прямо, не преуменьшая и преувеличивая свои косяки. В этом ритуале тоже есть что-то очень волнительное и приятное. Он будто даёт уверенность, что каков бы ни был промах, каким бы строгим ни было наказание, отец всё равно нас любит. Любыми. Он мягко треплет меня по голове и поднимается. Вот оно. Вот оно. Дрожащими пальцами снимаю бельё, устраиваюсь на кресле, опираюсь на подлокотники, упираюсь в пол. Замираю в предвкушении такого неправильного, такого странного, такого ненормального удовольствия. Боль облизывает тело солоноватой морской волной. И я в ней растворяюсь, позволяю ей заполнить себя до краёв. Я не пытаюсь терпеть. Я не хочу терпеть. Я хочу чувствовать. Кожа горит. Малейшее движение воздуха ощущается так остро, что я скулю между ударами. Не потому, что не в силах это выносить. Я хочу чувствовать ещё острее, ещё ярче. Я не думаю о своём поведении, как того хотел бы отец, но я думаю о том, что меня сюда привело. Думаю об этом невероятно-неправильном кайфе, который позволяет мне чувствовать каждой клеточкой тела. Думаю о боли. Я хватаю ртом воздух, такой сладкий от удовольствия, такой солёный от слёз, такой терпкий от боли. Такой вкусный. Я так хочу задержаться в этом ощущении. Но я уже знаю: более строгое наказание не приносит желаемого. Я только быстрее устаю. Я уже знаю: невозможно чувствовать больше, чем я чувствую сейчас. Остаётся только наслаждаться. Мне не нужно прятать удовольствие в стонах и всхлипах. Они всегда получаются правдоподобными. Я не изображаю, что мне больно. Мне действительно больно. Больно до слёз, до побелевших костяшек, до крови на прокушенной губе — такой же сладкой, солёной, терпкой, как воздух вокруг. А то, что мне хорошо оттого, что больно… Может быть, отец об этом догадывается. Ну и пусть. Всю неделю мне кажется, что со мной что-то не так. Что это ненормально, что мне пора в дурку. В субботу мне плевать. В субботу не остаётся ничего, кроме боли. А боль безапелляционно запрещает думать о чём-либо, кроме неё. И я подчиняюсь. Удары прекращаются. Отец даёт время, чтобы прийти в себя. Я выравниваю дыхание, прислушиваюсь к ощущениям. Она всё ещё со мной, всё ещё во мне. Поднимаюсь, натягиваю бельё и ухожу в комнату. Слушаю, как отец порет брата, и качаюсь на причудливых волнах боли и удовольствия.