Ради тебя / 15 years later

             После школы Хосок не поехал домой.       Это было не обсуждаемое решение, а скорее инстинкт — ноги сами принесли его к знакомым дверям больницы. Запах антисептика, стерильная тишина коридоров, мягкий гул аппаратов где-то вдалеке — все это уже стало почти родным. Почти успокаивающим.       Он шел по знакомому маршруту, когда краем глаза заметил знакомую фигуру у поста медсестер.

Юнджи.

      Она стояла, склонившись над какими-то бумагами, и поправляла выбившуюся прядь волос. Белый халат делал ее старше, серьезнее, но когда она подняла голову и увидела Хосока, на ее лице расцвела та самая улыбка, от которой у него внутри что-то каждый раз переворачивалось.       — О, привет, — сказала она просто, будто они встречались здесь каждый день. — Снова к отцу?       Хосок кивнул, чувствуя, как кончики ушей начинают предательски теплеть.       — Ага. А ты… помогаешь?       — Маму подменяю, она сегодня в процедурной занята, — Юнджи вздохнула, но без раздражения. — Скукотища, если честно. Бумажки, бумажки…       Она выразительно постучала пальцем по стопке документов.       — Могу принести тебе кофе, — выпалил Хосок и сам испугался собственной смелости. — Ну, из автомата. Тут рядом.       Юнджи посмотрела на него с легким прищуром, и на секунду ему показалось, что она сейчас рассмеется. Но она просто кивнула.       — Неси. Только без сахара. И какао-бобы должны быть обжарены в полнолуние, иначе я это пить не буду.       Хосок моргнул, пытаясь понять, шутка это или нет. Юнджи рассмеялась — звонко, открыто, и этот смех разогнал больничную тоску лучше любого лекарства.       — Иди уже, герой. Черный, без сахара. И поскорее, у меня перерыв через пять минут.       Когда он вернулся с двумя стаканчиками, Юнджи уже ждала его на скамейке в холле, скинув халат и оставшись в обычной одежде — простые джинсы, свободный свитер, который делал ее не «медсестрой», а просто девчонкой из его класса.       Она взяла стаканчик, сделала глоток и довольно прищурилась.       — Ну, жить можно. — потом посмотрела на его лицо, и взгляд ее стал внимательнее. — А у тебя что с щекой?       Хосок машинально коснулся синяка, который уже начал желтеть по краям.       — Да так... Потасовка.       — Слышала, — кивнула Юнджи. — Ынхо теперь по школе ходит как побитая собака. Говорят, ты ему знатно вставил.       — Он сам напросился.       — Я знаю, — она вдруг стала серьезной. — Он всегда был мусором. Просто никто не решался ему ответить.       Она смотрела на Хосока так, что ему захотелось провалиться сквозь землю и одновременно — чтобы этот момент длился вечность.       — Ты молодец, — тихо добавила Юнджи. — За своих надо стоять.       Они сидели в больничном холле, пили паршивый кофе из автомата, и Хосок впервые за долгое время чувствовал, что дышит. Не просто существует, не просто терпит, не просто ждет — а именно дышит.       — Слушай, — начал он, не совсем понимая, куда его несет, — А может, мы как-нибудь… ну, не здесь… в общем, сходим куда-нибудь? Когда у тебя выходной?       Юнджи допила кофе, задумчиво посмотрела на пустой стаканчик, потом перевела взгляд на Хосока. В ее глазах плясали смешинки.       — Ты сейчас приглашаешь меня на свидание, Чон Хосок?       Он покраснел так, что даже синяк на скуле стал незаметен.       — Я… ну… может быть… — выдавил он, ненавидя себя за этот заикающийся тон.       Юнджи встала, поправила сумку.       — Ладно. Придумай что-нибудь получше больничного автомата с кофе — и тогда поговорим. — она подмигнула ему. — А сейчас иди к отцу. А то скоро уже уходить пора будет.       И ушла, оставив после себя легких запах духов и полный раздрай в голове Хосока.       Он сидел еще минуты три, тупо глядя на свой стаканчик. Потом до него дошло, что она не отказалась. Просто сказала: «придумай что-нибудь получше».       — Получше, значит, — пробормотал он себе под нос и улыбнулся.       Впервые за долгое время — совершенно искренне.

***

             Хосок влетел в палату отца с легким сердцем, еще хранящим тепло от разговора с Юнджи.       — Пап, привет, — бросил он привычно, плюхаясь на стул рядом с кроватью. — Ты не представляешь, что сейчас было... Я тут с Юнджи встретился, ну та, ну со школы... Сестра Юнги... Она такая...       Он болтал, не ожидая ответа, просто выплескивая наружу то, что переполняло. Рассказывал про кофе, про ее улыбку, про дурацкое приглашение, которое она ему подкинула. Чимин лежал неподвижно, как и всегда, но Хосоку казалось, что сегодня даже писк аппаратуры звучит как-то иначе — мягче, что ли.       — В общем, я должен придумать что-то круче больничного автомата, — закончил он, переводя дух. — А что может быть круче? Кино? Дурацкая идея. Может, тот парк за школой? Там осеньей красиво...       Он говорил и говорил, пока не заметил, что за дверью мелькнул белый халат.       Лечащий врач Чимина — суховатый мужчина средних лет с усталыми глазами — заглянул в палату, увидел Хосока и коротко кивнул.       — А, Чон Хосок. Хорошо, что вы здесь. Зайдите ко мне в кабинет через пару минут, хорошо? Нужно обсудить некоторые моменты.       — Конечно, — ответил Хосок, и внутри что-то тревожно екнуло. — Что-то случилось?       — Ничего экстренного, — успокаивающе поднял руку врач. — Просто плановый разговор. Подойдете — поговорим.       Он ушел, а Хосок еще минуту сидел, глядя на отца.       — Наверное, очередные бумажки, — пробормотал он, пытаясь успокоить сам себя. — Подписи там всякие...       Но хорошее настроение уже дало трещину.

***

      В кабинете врача пахло бумагой, кофе и безнадежностью. Хосок сидел на стуле напротив стола, сцепив руки в замок, и слушал.       — ...Понимаешь, ситуация сложная, — говорил врач, глядя куда-то в бумаги перед собой. — Мы делаем все возможное, но прогнозы остаются неопределенными. Говорить о сроках пробуждения я пока не могу. Это может случиться завтра. А может...       Он не договорил. Но Хосок понял.       — Может — что? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, незнакомо.       Врач поднял на него глаза.       — Может занять месяцы. Или больше. Нам остается только ждать и поддерживать организм. Твой отец — сильный человек, тебе не стоит переживать. Но чудес в медицине не бывает, Хосок. Только работа и время.       — Сколько? — выдохнул Хосок. — Месяцев — это сколько? Два? Три? Полгода?       — Я не могу дать точный ответ, — мягко сказал врач. — И никто не может. Поэтому сейчас главное — чтобы ты держался. Ему нужна твоя поддержка, даже если он ее не осознает. Я уверен, что он ее чувствует. Говори с ним, читай ему, просто будь рядом. Это помогает.       Хосок кивнул, не чувствуя лица. Встал. Направился к двери.       — Хосок, — окликнул его врач. — Если нужна будет помощь — психолог, поддержка, просто поговорить — обращайся. Ладно?       — Хорошо, — ответил Хосок, не оборачиваясь.       Он вышел из больницы, и воздух показался ему ватным.       Все, что пять минут назад сияло красками — Юнджи, ее улыбка, дурацкий кофе, надежда на свидание — вдруг поблекло, съежилось, стало неважным. Потому что папа... папа может не проснуться. Или проснется через полгода. Или через год. Или...

«Чудес в медицине не бывает».

      Он шел по улице, не разбирая дороги. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей, которые нельзя было остановить. Руки сами нащупали в кармане пачку — ту самую, которую он купил неделю назад, просто чтобы было, просто на всякий случай. Он не курил при папе, не курил вообще много где, но сейчас...       Сейчас было плевать.       Хосок закурил, даже не чувствуя вкуса. Просто сделал затяжку, глядя в серое небо, и пошел дальше — к дому Юнги, к обычной жизни, которая должна была продолжаться, несмотря ни на что.       Комната Юнги встретила Хосока привычным бардаком и запахом свежезаваренного чая. Они сидели в комнате уже около часа — Юнги за компом листал какие-то новости, Хосок валялся на кровати, тупо глядя в потолок.       — Чего молчишь? — спросил Юнги, не оборачиваясь.       — А что говорить?       — Ну не знаю. Обычно ты достаешь меня быстрее.       Хосок фыркнул, но промолчал.       — В больнице был? — Юнги обернулся, внимательно посмотрев на друга.       — Был.       — Ну и как?       — Нормально.       — Пиздишь.       — С чего ты взял?       — С того, что ты лежишь как дохлая рыба и даже не огрызаешься, — Юнги откинулся в кресле. — Что случилось?       Хосок сел, потер лицо ладонями.       — Врач сказал... не знает, когда папа очнется. Может, завтра. Может, через полгода. Может...       Он не договорил. Юнги кивнул — медленно, понимающе.       — Хреново.       — Ага.       — Посидеть хочешь?       — Уже сижу.       — Я в смысле — молча. Или поговорить? Или в игру зарубиться, чтоб отвлечься?       Хосок пожал плечами.       — Похуй.       Юнги вздохнул. Включил музыку — негромко, фоном. Достал из-под стола коробку с приставкой.       — Давай в гонки? Там думать не надо.       — Давай.       Они сели перед телевизором, взяли джойстики. Минут двадцать все было нормально — Хосок тупил, проигрывал, матерился сквозь зубы, но хотя бы делал вид, что участвует.       — Ты на тормоз жми, там поворот, — подсказал Юнги.       — Знаю.       — Не знаешь, ты уже три раза в стену въебал.       — Завались.       — Я помочь пытаюсь.       — Не надо помогать. Я сам.       Юнги отложил джойстик.       — Слушай, если ты хочешь просто побыть в говне — валяй. Я мешать не стану. Но не надо на мне срываться.       — Я не срываюсь.       — Срываешься. Я тебя знаю.       Хосок резко повернулся к нему.       — Если ты меня так хорошо знаешь, то знаешь, что я сейчас не в состоянии вести светские беседы. Просто дай посидеть молча.       — Я даю.       — Не даешь. Ты лезешь.       — Потому что ты сидишь с таким лицом, будто сейчас заплачешь или же взорвешься!       — И что с того?       — А то блять, — Юнги повысил голос, — Что если ты взорвешься, мне потом это расхлебывать! В прошлый раз ты разнес ебало Ынхо, и я тебя из школы выводил под ручку!       — Я тебя об этом не просил.       — А я и не ждал, когда попросишь! Я просто рядом был, потому что мы друзья! — Юнги встал, запустил пальцы в волосы. — Но, бля, Хосок, я не умею читать мысли. Если тебе нужно побыть одному — скажи, и я заткнусь. Если тебе нужно, чтобы я просто сидел рядом — сиди и молчи, я не против. Но не надо делать вид, что все норм, а потом беситься с того, что я пытаюсь заговорить!       Хосок смотрел на него, и внутри все кипело. Потому что Юнги был прав. А правда бесила еще больше.       — Знаешь что? — сказал он, поднимаясь. — Не парься. Я пойду.       — Куда?       — Домой.       — Под дождь? Там на улице льет как из ведра.       — И что? Тебя это ебать не должно.       — Хосок...       — Все, я ушел.       Он уже натягивал кроссовки в прихожей, когда Юнги вышел за ним.       — Ты хоть куртку возьми.       Хосок уже открывал дверь.       — Обойдусь.       — Хосок, не беси. — и дверь захлопнулась.       Юнги стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь, и медленно закипал от злости — на Хосока, на ситуацию, на себя, что не смог удержать.       Он вернулся в комнату, упал в кресло и уставился в монитор.       — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Идиот чертов.       Через полчаса, когда злость немного улеглась, он взял телефон.       Набрал: «Прости. Вспылил. Моя вина».       Подумал. Стер.       Набрал снова: «Ты как? Дошел?»       Тоже стер.       В итоге просто скинул мем с котом, который падает со стула, и подписал: «Это я пытаюсь быть хорошим другом». И убрал телефон куда подальше.

***

      Хосок вылетел из подъезда, даже не оглянувшись.       Дождь встретил его сразу — плотной стеной холодных игл, которые впились в лицо, в волосы, в тонкую ткань толстовки. На улице уже стемнело, фонари расплывались желтыми пятнами в мокрой мгле, и город превратился в декорацию к фильму, который он не просил смотреть.       Он шел быстро, почти бежал, сам не зная куда. Ноги несли его прочь от дома Юнги, прочь от разговора, который все равно не закончился ничем хорошим. В голове было пусто и одновременно слишком шумно — голос врача перемешивался с голосом Юнги, а сверху все это накрывало мокрое, холодное ничего.       Хосок остановился только через квартал, когда легкие уже горели от быстрого шага, а кроссовки хлюпали при каждом шаге. Он стоял посреди пустой улицы, под фонарем, который шипел и мигал от попавшей внутрь воды, и смотрел в серую пелену.       Руки сами полезли в карман.       Пачка была мятой, влажной по краям, но внутри — он проверил — сигареты еще держались. Хосок вытащил одну, сунул в губы. Достал зажигалку.       Щелчок. Ветер задул пламя.       Еще щелчок. Снова мимо.       — Да блять, — выдохнул он сквозь зубы, прикрывая зажигалку ладонью от дождя.       С третьей попытки огонек затеплился, дрожащий и жалкий. Хосок жадно втянул дым, чувствуя, как табак отсырел и горчит, но это было неважно. Главное — в груди чуть отпустило. Хоть на секунду.       Он сделал еще затяжку, запрокинув голову, позволяя дождю заливать лицо. Холодные капли смешивались с дымом, стекали за шиворот, но ему было плевать. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этой странной, тягучей пустоты, которая заполнила все внутри после разговора с врачом.       Мимо проехала машина, обдав его веером воды из лужи. Хосок даже не обратил на это внимания.       Он стоял под фонарем, курил, смотрел в никуда, и весь мир для него сейчас сузился до этого момента — дым, дождь, холод и тишина, которую никто не пытался нарушить.       Сигарета кончилась слишком быстро. Он затоптал ее мокрым кроссовком и достал следующую.

***

      Дверь дома Чонгука открылась с тихим щелчком, впуская внутрь холодный, сырой воздух и фигуру, с которой вода стекала буквально ручьями.       Хосок стоял в прихожей, тяжело дыша, не в силах сразу снять промокшую толстовку. Свет в коридоре не горел — только тусклое свечение из гостиной падало на лестницу. Весь дом казался вымершим, и это было даже хорошо. Меньше всего ему хотелось сейчас с кем-то разговаривать.       Он стянул кроссовки — они противно хлюпнули, оставляя мокрые следы на полу. Волосы прилипли к лицу мокрыми прядями, по шее все еще стекали холодные капли.       Хосок уже собрался на цыпочках прошмыгнуть к лестнице, когда из гостиной донеслось:       — Ты где шлялся?       Он замер. Голос был не злым — скорее усталым и настороженным. Чонгук стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. В полумраке его лица было почти не разобрать, но Хосок чувствовал — на него смотрят. Внимательно. Оценивающе.       — Гулял, — буркнул Хосок, отводя взгляд, и сделал шаг к лестнице.       — Под дождем?       — Ага.       — Без зонта.       — Ага.       — В одной толстовке.       — Ага.       Пауза. Чонгук не двигался, и Хосок кожей чувствовал этот тяжелый, немигающий взгляд. Потом альфа сделал шаг вперед, и свет из гостиной упал на его лицо — спокойное, но с едва заметно сведенными бровями.       Он подошел ближе. Совсем близко. Хосок непроизвольно вжался в стену, не понимая, что происходит.       Чонгук наклонил голову, принюхиваясь. Секунда — и его лицо окаменело.       — Ты курил.       Это был не вопрос. Утверждение. Холодное, как вода, которой Хосок только что насквозь пропитался.       — Нет, — соврал Хосок, глядя в сторону.       — Не ври. От тебя разит за версту.       Чонгук отступил на шаг, и Хосок наконец выдохнул. Но легче не стало. Потому что в тишине, повисшей между ними, было что-то похуже крика.       — Сколько? — спросил Чонгук ровно.       — Чего?       — Сколько раз? Первый? Второй? Десятый? — Хосок молчал, сверля взглядом точку на полу. — Я спрашиваю.       — А какая тебе разница? — огрызнулся Хосок, и в его голосе прорезалась та самая, привычная язвительность. — Мои легкие, мое дело. Ты мне не отец, чтобы отчитывать.       Чонгук смотрел на него долго. Очень долго. Потом коротко, горько усмехнулся и покачал головой.       — Не отец, — повторил он тихо. — Точно.       Он развернулся и пошел обратно в гостиную, оставляя Хосока одного в мокрой прихожей.       Хосок стоял, не веря, что все так просто закончилось. Он ждал крика, ждал нотаций, ждал хоть чего-то. Но Чонгук просто... ушел.       И от этого стало еще хреновее.       Он медленно поднялся к себе, даже не зажигая свет. Скинул мокрую одежду прямо на пол, завернулся в одеяло и уставился в потолок.       Внизу было тихо. Слишком тихо.

***

      Хосок проснулся от того, что не мог дышать.       Голова раскалывалась, горло саднило, будто туда насыпали песка, а каждый вдох отдавался болью в груди. Он перевернулся на спину, уставился в потолок и попытался вспомнить, какой сегодня день.       Понедельник? Вторник? Неважно.       Вчерашнее накатило мутной волной: больница, врач, ссора с Юнги, дождь, сигареты, возвращение, этот странный разговор с Чонгуком, который закончился ничем...       Он сел на кровати и тут же пожалел об этом. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Тело казалось чужим и тяжелым, будто налитым свинцом.       — Блять, — прохрипел Хосок и снова рухнул на подушку.       Сколько он так пролежал — минут двадцать или час — непонятно. В комнате было серо, шторы задернуты, и время словно остановилось.       Стук в дверь выдернул из полудремы.       — Хосок.       Голос Чонгука. Ровный, без эмоций.       — А?       — Ты в школу собираешься?       Хосок попытался ответить, но из горла вырвался только хриплый кашель, от которого заболело все сразу.       Пауза. А потом дверь приоткрылась.       Чонгук стоял на пороге, уже одетый в тренировочные штаны и футболку, с чашкой кофе в руке. Он окинул взглядом комнату — разбросанную мокрую одежду, скомканное одеяло, бледное лицо Хосока с лихорадочным румянцем на щеках — и его брови сошлись к переносице.       — Ты чего?       — Нормально, — просипел Хосок, отворачиваясь к стене. — Простыл немного.       — Немного, — повторил Чонгук таким тоном, от которого стало ясно, что не верит ни на грамм.       Он подошел ближе, поставил чашку на тумбочку и, не спрашивая разрешения, приложил ладонь ко лбу Хосока. Ладонь была сухой и теплой — контраст с пылающей кожей был почти болезненным.       — Горишь, — констатировал Чонгук. — Температура.       — Сама пройдет.       — Ага, конечно.       Чонгук убрал руку, и Хосок краем глаза заметил, как он на секунду задержал взгляд на его лице — слишком долгий, слишком внимательный. Потом альфа развернулся и вышел.       Хосок выдохнул и снова провалился в тяжелую, беспокойную дремоту.       И очнулся от того, что на тумбочке что-то звякнуло.       Чонгук стоял рядом, ставя поднос с двумя таблетками, стаканом воды и термометром. В другой руке он держал аптечку.       — Пей, — коротко бросил он, кивая на таблетки.       Хосок с трудом сел, опираясь спиной о спинку кровати. Голова все еще кружилась, но уже не так сильно. Он молча выпил лекарство, запил водой и откинулся обратно.       Чонгук тем временем достал из аптечки градусник, стряхнул и протянул ему.       — Держи.       — Сам могу, — буркнул Хосок, но градусник взял.       — Очень в тебя верю, — без тени иронии ответил Чонгук и отошел к окну, делая вид, что разглядывает шторы.       Минута прошла в тишине. Хосок сидел с градусником под мышкой и чувствовал себя неловко до ужаса. Чонгук стоял к нему спиной, но присутствие его было ощутимо физически — как напряжение в воздухе перед грозой.       — Вынимай, — сказал Чонгук, не оборачиваясь.       Хосок вынул, посмотрел на цифры.       — Тридцать семь и шесть.       Чонгук наконец повернулся. Подошел, забрал градусник, глянул сам — будто не доверял — и коротко кивнул.       — Два дня лежишь. Никакой школы. Воду пить. Есть — если захочешь. В туалет — если доползешь. — проговорил конец с еле слышным смешком.       — Я не инвалид, — огрызнулся Хосок, но вышло слабо, почти жалобно.       Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не злость, а что-то другое, чему Хосок не знал названия.       — Я знаю, — тихо сказал он. И вышел, прикрыв за собой дверь.       Хосок снова откинулся на подушку и уставился в потолок. В груди было странно — не так, как вчера. Не пустота, а что-то тягучее, теплое, от чего хотелось одновременно и плакать, и улыбаться.       Он перевел взгляд на тумбочку. Рядом с пустым стаканом лежал листок, которого раньше не было.       Он взял его.       Почерк был торопливый, но аккуратный: «Лекарство на тумбе. Если станет хуже — звони. Я рядом». Без подписи. Хосок смотрел на эти строчки, сжимая бумажку в пальцах, и впервые за долгое время чувствовал, что он не один.

***

      Хосок проснулся оттого, что в комнате стало совсем темно. За окном давно стемнело, уличный фонарь зажигал свои желтые круги на потолке. Сколько он проспал — три часа, четыре? — непонятно. Но голова уже не раскалывалась, только в висках чуть пульсировало, и тело было ватным, но почти живым.       Он потянулся за телефоном, зарывшись носом в подушку. Экран загорелся, резанул по глазам. Пропущенных не было, но в мессенджере висело уведомление. Юнги. Хосок сразу же открыл чат. Сначала шел мем — кот, который падает со стула. Под ним подпись: «Это я пытаюсь быть хорошим другом».       А ниже, через полчаса после мема, еще одно сообщение:       «Ты как вообще?»       И еще через час:       «Прости. Вспылил. Моя вина».       Хосок смотрел на экран, чувствуя, как в груди отпускает тот узел, что завязался вчера после их ссоры.       Он набрал в ответ: «Живой. Заболел, теперь лежу умираю. И ты меня прости, так что не парься».       Подумал. Добавил:

«Сам дурак».

      Следом скинул мем с енотом, который падает в ведро. И отложил телефон.       С минуту лежал, глядя в потолок. После сел. Тело слушалось лучше, чем утром. Встал, натянул сухую футболку — мокрую вчерашнюю он еще утром скинул на пол, теперь она валялась безобразной кучей. Из дома пахло чем-то съестным.       Хосок приоткрыл дверь и вышел в коридор.       В доме было тихо. Только снизу доносился негромкий звук — шипение сковороды, стук ножа о доску. И музыка. Тихая, едва слышная — что-то старое, медленное, с гитарой.       Хосок спустился по лестнице и остановился в проеме кухни.       Чонгук стоял у плиты спиной к нему, в домашних серых штанах и свободной футболке, перепачканной в муке на плече. Он помешивал что-то в сковороде одной рукой, другой периодически поправлял телефон, прислоненный к банке с крупой — судя по всему, там было включено видео с рецептом. Ритмично, в такт музыке, он постукивал пальцами по краю сковороды.       Хосок замер, наблюдая.       Это был настолько другой Чонгук — не тот холодный, собранный, идеальный Чонгук из кабинета директора, не та звезда с плакатов, даже не тот уставший мужик с коньяком. Просто человек, который готовит ужин. Обычный. Почти... свой.       Чонгук, видимо, почувствовал взгляд. Обернулся.       — Очухался?       — Ага, — Хосок шагнул в кухню. — Че готовишь?       — Понятия не имею, — честно ответил Чонгук, кивая на телефон. — Ютуб сказал — «курица в сливочном соусе». Посмотрим, что выйдет.       Он снова отвернулся к плите, и Хосок подошел ближе. Сел за барную стойку, наблюдая, как альфа колдует над сковородой.       — Пахнет нормально, — признал он.       — Это пока, — хмыкнул Чонгук. — Доживем до подачи — увидим.       Пауза. Хосок вертел в пальцах салфетку, не зная, как начать. В голове крутился вчерашний разговор с врачом, сегодняшнее утро с градусником, эта странная записка на тумбочке...       — Слушай, — наконец выдавил он, — Я хотел спросить...       Чонгук обернулся, выжидающе глядя на него.       Хосок сглотнул. Вопрос застрял в горле, но он заставил себя вытолкнуть его:       — Какой он был? Ну... папа. Когда вы встречались. Какой он был?       Чонгук замер. Секунду он стоял неподвижно, с лопаткой в руке, глядя на Хосока так, будто увидел его впервые. Потом медленно выключил плиту, отставил сковороду в сторону и оперся спиной о столешницу.       — Ты серьезно хочешь это знать? — спросил он тихо.       — Да.       Чонгук помолчал. Отвел взгляд куда-то в сторону, где за окном плыли огни вечернего города. И когда он заговорил снова, голос его звучал по-другому — не так, как всегда.       — Он был... — Чонгук запнулся, подбирая слово. — Он был громким. Знаешь, когда человек входит в комнату, и комната будто становится светлее? Не потому что он красивый или яркий. Просто... он улыбается — и ты уже улыбаешься в ответ.       Он провел рукой по лицу, усмехнулся чему-то своему.       — Бесил меня постоянно. Оставлял свои носки где попало. Просыпался в шесть утра и начинал греметь посудой, потому что «завтрак — важнейший прием пищи». Спорил со мной по каждому поводу, даже когда был неправ. Особенно когда был неправ.       Хосок слушал, не перебивая. Внутри что-то щемило — он никогда не знал отца таким. Живым. Дурашливым. Обычным.       — А еще, — продолжил Чонгук, и голос его стал мягче, — Он постоянно все и вся фотографировал. Таскал с собой свою старую «мыльницу» и щелкал все подряд. Кошек, облака, меня спящего, еду в кафе... Я сначала бесился, а потом привык. Даже нравилось, что он так... запоминает жизнь.       Он замолчал, и тишина в кухне стала другой — не тяжелой, а какой-то... наполненной.       — А ты? — тихо спросил Хосок. — Ты его тоже фоткал?       Чонгук посмотрел на него. В глазах его мелькнуло что-то — боль? нежность? — и пропало.       — Было дело, — коротко ответил он. Отвернулся к плите, будто проверяя, не пригорело ли. — Одна фотка особенно хороша получилась... Он сидел в кафе, с цветами. Я ему подарил. У него глаза светились так, что я до сих пор помню.       Он снова замолчал. Хосок видел, как напряглись его плечи, как пальцы сжали край столешницы.       — Ты ее сохранил? — спросил Хосок, хотя уже знал ответ.       Чонгук обернулся. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.       — Даже не знаю, как будет правильнее ответить. А ты как думаешь?       Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Хосок вдруг понял, что они оба сейчас думают об одном — о той самой закрытой комнате, о старых фотографиях, о прошлом, которое никуда не делось.       — Ладно, — Чонгук первым нарушил тишину, снова включая плиту. — Сейчас будем пробовать мое кулинарное преступление. Если выживем — потом еще посплетничаем.       Он говорил легко, но Хосок видел — за этой легкостью прячется что-то, чему он пока не находил названия.       Они сели ужинать. Ели молча, но молчание это было другим. Не враждебным, не тягостным. Просто — тишина двух людей, которым не обязательно все время говорить.       А ближе к концу ужина Хосок, глядя в тарелку, неожиданно для себя и для Чонгука, вдруг сказал       — Спасибо.       Чонгук поднял бровь.       — За что?       — За рассказ. И за... — Хосок мотнул головой в сторону лестницы, где наверху лежало лекарство, градусник и записка. — За это все.       Чонгук усмехнулся — криво, безрадостно, но тепло.       — Не за что, — ответил он. И добавил, помешивая остывший соус. — Еще спрашивай, если что. Я не кусаюсь.       Хосок фыркнул, пряча улыбку в тарелку.       После ужина Хосок помог убрать со стола.       Не потому что просили. Просто сам взял и отнес тарелки в раковину. Чонгук покосился на него, но ничего не сказал — только кивнул куда-то в сторону мойки, мол, оставь, сам разберусь. Хосок оставил.       Он поднялся к себе, принял душ — горячий, почти обжигающий, чтобы выгнать остатки болезни из костей. Когда вышел, голова уже почти не кружилась, только слабость в мышцах напоминала о том, что утро было поганым.       Телефон мигнул сообщением от Юнги: «Не помирай там, мне лень искать нового друга».       Хосок усмехнулся, набрал короткое «Начинай уже, этот человек уже умер» и отложил телефон. Лег в кровать и уставился в потолок. За стеной было тихо. Чонгук, кажется, тоже ушел к себе.       День был длинным. Слишком длинным. Хосок чувствовал себя выжатым, как лимон, но спать почему-то не хотелось. Он прокручивал в голове слова Чонгука.

«Он был громким». «Оставлял носки где попало».

«Фоткал все подряд».

      Это был его папа. Но какой-то другой. Не тот уставший, вечно занятой, но любящий отец, которого он знал. А молодой, дурашливый, влюбленный — каким Хосок его никогда не видел и уже не увидит.       От этой мысли стало горько.       Но вместе с горечью было еще что-то. Теплое. Как будто кусочек папы, который он не знал, вдруг стал чуть ближе. Через этого странного, неловкого, но почему-то родного человека внизу.

***

      Утром Хосок проснулся сам, без будильника.       Голова была ясной, температура ушла, только легкая слабость напоминала о вчерашнем. Он оделся, спустился вниз.       На кухне было пусто, но на столе стояла тарелка с яичницей, накрытая второй тарелкой, чтобы не остыла. Рядом — записка.       «Уехал по делам. Ешь. Лекарство на тумбе — допей курс, даже если кажешься себе здоровым. Вечером буду поздно. Не кури».       Хосок смотрел на эти строчки, и губы сами расползались в улыбке.       — Командир хренов, — пробормотал он, но сел завтракать.       Яичница была пересолена. Но он съел все до последней крошки.       Он поднялся к себе, сел на кровать и достал небольшой скетчбук. Рука сама потянулась к карандашу. Линии ложились на бумагу легко, будто только и ждали этого момента. Он рисовал не глядя, не думая, просто позволяя пальцам вести.       Через час на листе появился мужчина. Молодой, смеющийся, с дурацкими носками в руках, будто собирался кому-то их вручить. Рядом — намек на фотокамеру. И глаза — светящиеся, как тогда в кафе с розами.       Хосок долго смотрел на рисунок. Потом аккуратно отложил его в сторону.       — Спокойной ночи, пап, — прошептал он в тишину.       И лег спать.

***

      Внизу, когда Чонгук наконец вернулся, было уже за полночь. Он заглянул в комнату Хосока — приоткрыл дверь, убедился, что дышит ровно, спит. На столе заметил открытый скетчбук, подошел ближе.       И замер.       С рисунка на него смотрел Чимин. Молодой, живой, с дурацкой улыбкой и этим дурацким носком в руке. Точно таким, каким он был тогда. Каким Чонгук его помнил.       Он стоял, сжимая в пальцах край стола, и не мог отвести взгляд.       В груди что-то сжалось, заныло, а потом отпустило. Медленно, как отпускает судорога после долгого напряжения.       — Спи, — прошептал он, поправляя одеяло на плече Хосока.       И вышел, тихо прикрыв дверь.

***