Ради тебя / 15 years later

             Утро в доме Чонгука начиналось с кофе. Это был не просто напиток, а ритуал — первая чашка всегда пустая, черная, без сахара, вторая — уже с молоком, когда мозг включается и можно думать.       Сегодня вторая чашка так и осталась нетронутой.       Чонгук сидел за барной стойкой, сжимая в пальцах телефон, и смотрел на экран, где высвечивалось имя менеджера. Пять пропущенных за вчера. Три сообщения: «Чонгук, возьми трубку», «Нам нужно обсудить график», «Ты вообще там?»       Он выдохнул и нажал вызов.       Ответили после первого гудка.       — О, проснулся! — голос менеджера, Хван Сынхо, был бодрым до зубного скрежета. — Я уж думал, ты решил в затворники окончательно податься. Слушай, тут такие дела по контрактам...       — Сынхо, — перебил Чонгук. Голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась та самая сталь, которая появлялась, когда он принимал решение. — Я продлеваю отпуск.

Пауза.

      — В смысле? — тон менеджера сменился с бодрого на настороженный. — Ты чего? Сам же не хотел в отпуск. А я тебя уговаривал. Мы же сошлись на том, что это на две недели. У тебя через пару дней встреча с советом спонсоров, потом презентация новой линейки, потом...       — Отмени.       — Чего?       — Все отмени. Встречи, презентации, все, что касается основной работы. Я не вернусь в график. Не сейчас.       Сынхо замолчал. Слышно было, как он переваривает информацию. Чонгук знал этот его режим — сначала шок, потом просчет вариантов, потом действие.       — Ты понимаешь, что говоришь? — наконец выдал он. — Это не просто «отмени». Это спонсорские договоренности, это твое лицо на контрактах, это...       — Я понимаю, — перебил Чонгук жестче, чем хотел. — И я заплачу неустойку, если надо. Но я не вернусь. Не сейчас.       В трубке повисла тишина. Сынхо знал его слишком давно, чтобы не понять — это не каприз. Это что-то серьезное.       — Это из-за того пацана? — спросил он тише. — Из-за того, что ты мне рассказывал? Я конечно не слышал от тебя подробностей. Лишь только про если журналисты накопают о наличии у тебя сына, то не удивляться этому.       Чонгук промолчал. Но молчание было красноречивее любых слов.       — Ладно, — выдохнул Сынхо. — Я что-нибудь придумаю со спонсорами. Но ты должен мне потом все объяснить. Подробно. Идет?       — Идет.       — И еще. — Сынхо вздохнул, и в его голосе появились нотки обреченности. — Со спонсорами я решу, но съемки для бренда на завтра — это не ко мне. Это отдельный контракт, они уже все согласовали, площадку забронировали, людей наняли. Отработаешь один день — и свободен. Это обязательно, Чонгук. Тут даже я не могу отмазать.       Чонгук поморщился. Провел рукой по лицу, чувствуя, как под кожей пульсирует усталость.       — Это не проблема. Я же говорил, что лишь основную работу отмени.       — Сброшу детали. И, Чонгук... — Сынхо помолчал. — Держись там.       Звонок оборвался. Чонгук отложил телефон и уставился в окно, за которым серое утро разгоняло ночные тени.

***

      Съемочная площадка гудела как растревоженный улей.       Осветители бегали с софтбоксами, визажисты суетились вокруг моделей, ассистенты режиссера сверялись с хронометражем. В центре этого хаоса, под слепящими софитами, стоял Чонгук.       Он был безупречен.       Темные джинсы, белая футболка, кожаная куртка, небрежно наброшенная на плечи. Волосы уложены так, будто он только что встал с подушки, но каждая прядь лежала именно там, где нужно. Взгляд — расслабленный, чуть прищуренный, с той самой ленцой, которая нравится брендам. «Уставший, но крутой». Их любимый образ.       — Отлично! — крикнул фотограф, щелкая затвором. — Чон Чонгук, еще раз вполоборота, да, вот так... Супер!       Чонгук послушно менял позы, как заводная кукла. Улыбался, когда нужно. Смотрел в камеру, когда нужно. Молчал, когда нужно.       Внутри было пусто.       Он смотрел на себя со стороны и не узнавал. Этот человек на снимках — успешный, красивый, желанный — не имел ничего общего с тем, кто сидел днями в больничной палате, вглядываясь в бледное лицо под аппаратами ИВЛ. Тот, другой, умел улыбаться. Этот — только включал мышцы лица по команде.       — Перерыв! — объявил режиссер. — Чон Чонгук, отдохни, через двадцать минут сменим образ.       Он кивнул и отошел в угол, где стоял его персональный столик с водой и вентилятором. Сел, вытянув ноги, и закрыл глаза. Свет софитов все еще пульсировал под веками красными пятнами.       — Тяжело?       Он открыл глаза. Рядом стояла девушка-ассистент, протягивая стакан холодного чая. Молодая, лет двадцать, с открытым лицом и сочувствующим взглядом.       — Нормально, — ответил он, принимая стакан.       — У вас вид такой, будто вы не здесь, — осторожно сказала она. — Извините, если лезу не в свое дело. Просто... я ваша фанатка, если честно. Уже как несколько лет. И вы всегда на фото такой... живой. А сегодня...       Она запнулась, поняв, что сказала лишнее.       Чонгук посмотрел на нее внимательнее. Еще одна.       — Сегодня что? — спросил он, скорее из вежливости.       — Не знаю, — она пожала плечами. — Как будто вас тут нет. Тело есть, а взгляда нет. — она испуганно прикрыла рот рукой. — Ох, простите, все же сболтнула лишнего... Я не хотела сказать ничего плохого! Я просто...       — Все в порядке, — перебил Чонгук. И добавил, глядя куда-то в сторону: — Ты права.       Девушка замерла, не зная, что делать. Потом быстро поклонилась, еще раз извинившись и убежала, оставив его одного.       Чонгук отпил чай. Холодный. Безвкусный. Как и все вокруг.       Он достал телефон. Экран засветился — сообщений не было. Хосок в школе. Чимин в больнице. Больше никого нет. Он здесь, в этом стеклянном аду, где люди сходят с ума от его присутствия, а ему плевать.       — Чонгук, на площадку! — крикнул режиссер.       Он допил чай, поставил стакан и пошел обратно в свет софитов. Включать улыбку. Быть тем, кого они хотят видеть.

Было бы хорошо. Хотя бы на один день. Исчезнуть.

***

      После школы Хосок встретил Юнджи у выхода.       Она ждала его, прислонившись к столбу с наушниками в ушах, и листала что-то в телефоне. Увидев его, улыбнулась и помахала рукой. В этом жесте было столько простой, незамутненной радости, что у Хосока внутри что-то екнуло.       — Не опоздал, — сказала она, когда он подошел. — Прогресс.       — Я редко опаздываю и вообще пунктуальный, — привычно соврал Хосок.       — Врешь и не краснеешь.       — Ты меня уже раскусила.       — Давно. Еще с того раза, когда ты в столовой пытался убедить меня, что специально пролил сок на поднос, чтобы помочь убрать.       — Это было правдой!       — Ага. Конечно. Что за бредовая отговорка?       Она рассмеялась, и смех у нее был звонкий, как колокольчик. Хосок поймал себя на том, что готов слушать ее бесконечно.       Они пошли в сторону парка. День был серый, но без дождя, и воздух пах сыростью и уходящей осенью. Под ногами шуршали листья, которые никто не убирал — специально, наверное, чтобы было красиво.       Юнджи болтала без остановки. Про училку по математике, которая опять устроила разнос за то, что половина класса не сделала домашку. Про новый сериал, который все смотрят, и в котором главный герой — полный дурак, но такой красивый, что ему все прощают. Про то, что ее брат, Юнги, опять проиграл ей в приставку и теперь ходит злой, потому что ненавидит проигрывать именно ей.       — Он тебе еще не надоел? — спросила она между делом. — Юнги. Вы же все время вместе.       — Не, — Хосок пожал плечами. — Он нормальный. Иногда бесит, но... друг же.       — Друг, — повторила она задумчиво. — Это хорошо. У меня вот подруг нет. Так, знакомые.       — Почему?       — Не знаю. — она повела плечом. — С девчонками сложно. Они то обсуждают кого-то за спиной, то завидуют, то лезут в душу. А с тобой... с тобой просто.       Хосок не знал, что на это ответить. Он вообще часто не знал, что отвечать, когда она говорила такие вещи. Слишком честные. Слишком... настоящие.       Они присели на скамейку у фонтана. Тот не работал, только в центре возвышалась каменная скульптура какой-то рыбы, из пасти которой летом била вода. Сейчас рыба выглядела одиноко и даже немного грустно.       — Смотри, — Юнджи ткнула пальцем. — Прямо как я. Без воды.       — Почему это?       — Ну, летом я вон какая активная была, — она изобразила руками бурный поток, — А сейчас замерла и жду, когда все закончится.       — Что закончится?       — Осень. Зима. Школа. Не знаю. Все.       Она говорила легко, но Хосок вдруг понял, что за этой легкостью что-то прячется. Какая-то своя тоска, о которой она не рассказывает.       — А чего ты ждешь? — спросил он осторожно.       Юнджи посмотрела на него долгим взглядом, потом отвела глаза.       — Сама не знаю. Может, чтобы все наладилось. У всех вокруг вроде налаживается, а у меня... — она махнула рукой. — Не бери в голову. Я просто ною.       — Ты не ноешь, — сказал Хосок серьезно. — Ты делишься. Делишься тем, что у тебя на душе. Я ценю это. Правда.       Она улыбнулась — благодарно, но грустно.       — А ты философ, оказывается.       — Не, я просто... — он запнулся, — Я знаю, каково это, когда все вокруг валится, а ты должен делать вид, что нормально.       Юнджи смотрела на него, и в глазах ее было что-то теплое.       — Ты тоже так делаешь?       — Каждый день.       Они сидели на скамейке, глядя на мертвый фонтан, и молчали. Но молчание было не тяжелым, а каким-то... общим. Будто они делили его на двоих.       Где-то вдалеке кричали дети, по аллее проехал велосипедист, пожилая пара медленно прошла мимо, держась за руки. Обычная жизнь. Нормальная.       — Знаешь, — вдруг сказала Юнджи, — Я рада, что ты есть.       Хосок повернулся к ней. Она смотрела прямо перед собой, и на ее губах играла легкая улыбка.       — Почему? — спросил он глупо.       — Потому что с тобой можно молчать. И это не бесит.       Она встала, отряхнула куртку.       — Пойдем? Я замерзла.       — Пойдем.       Они пошли к выходу из парка. У автобусной остановки Юнджи остановилась, повернулась к нему.       — Проводишь до дома? Или тебе в другую сторону?       — Провожу, — ответил Хосок, не думая.       — Тогда пошли.       Они сели в автобус, и всю дорогу Юнджи рассказывала про свою собаку — маленькую, глупую, которая вечно грызет тапки Юнги и боится пылесоса. Хосок слушал и улыбался.       У подъезда она чмокнула его в щеку — быстро, почти незаметно — и убежала, крикнув громко на прощание.       — Завтра в школе! Не опаздывай!       Хосок стоял, прижимая пальцы к тому месту, где только что были ее губы, и глупо улыбался.       — Не буду, — пообещал он пустоте.       И пошел по улице, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое и светлое. То, что не могла затмить даже больница.

***

      Хосок открыл дверь своим ключом и замер на пороге.       Из кухни доносился смех. Громкий, раскатистый, совершенно не стесняющийся. Хосок застыл с ключами в руке, пытаясь понять, не ошибся ли дверью. За то время, что он жил здесь, он ни разу не слышал, чтобы в этом доме кто-то смеялся. Тем более — так.       — Да брось, ты гонишь! — донеслось из кухни. Голос был незнакомый, мужской, с хрипотцой.       — Ничего я не гоню! — а это уже Чонгук. И в его голосе тоже было что-то новое — расслабленное, почти мальчишеское. — Он реально так и сказал: «Ты мне не пара, у меня спонсоры в Японии».       — Да ну нахрен! И ты?       — А что я? Пожал плечами и ушел. Через год этот «спонсор» обанкротился, а пацан мне в личку писать начал.       Взрыв хохота.       Хосок осторожно разулся, повесил куртку и на цыпочках подошел к кухонной арке. Заглянул.       За столом сидели двое. Чонгук — в домашней футболке, с растрепанными волосами и бокалом в руке — выглядел слишком домашним. Рядом с ним восседал взрослый мужчина лет тридцати пяти, с широкими плечами, короткой стрижкой и такой открытой улыбкой, что Хосок невольно ей поддался. На столе громоздились коробки из-под курицы, пустые банки пива и тарелка с недоеденным гарниром.       — О! — Чонгук заметил его первым. — А вот и ты.       Мужчина обернулся, окинул Хосока быстрым, цепким взглядом и широко улыбнулся.       — Так вот ты какой, тот самый сын, о котором Чонгук мне уши прожужжал.       — Хен, — предостерегающе протянул Чонгук, но беззлобно.       — А что? Красивый парень. В отца пошел, — мужчина подмигнул Хосоку. — Не смущайся, проходи, садись. Курица еще есть, пиво, правда, только для взрослых, но чай вроде где-то был...       — Я не смущаюсь, — буркнул Хосок, проходя к столу. — Просто не ожидал никого.       — Это Им Джунен, — представил Чонгук, кивая на друга. — Мой бывший одноклубник, а теперь просто балласт.       — Сам ты балласт! — возмутился Джунен. — Я, между прочим, лучший разыгрывающий, которого ты видел в жизни.       — Видел. И рад, что больше не вижу на площадке.       — Злой ты. — Джунен повернулся к Хосоку. — Мы давно с ним не виделись. Он всегда такой или только при тебе?       — Всегда, — ответил Хосок, усаживаясь на свободный стул.       Джунен расхохотался, хлопнул ладонью по столу.       — А мне нравится! С характером парень. Давно вы тут вдвоем маетесь?       — Не маемся, — Чонгук отпил пиво. — Живем.       — Живут они, — передразнил Джунен. — Я тебя около тринадцати лет знаю, ты жить не умеешь. Ты существуешь. А это, — он обвел рукой кухню, — Первый признак, что что-то меняется.       Чонгук промолчал, только глотнул еще.       Джунен вдруг пододвинул к Хосоку коробку с курицей.       — Ешь давай. А то вон худой, как тростинка. Чонгук, ты его вообще кормишь?       — Кормлю. — все также сидя с широкой улыбкой говорил Чонгук.       — Плохо кормишь. — он подмигнул Хосоку. — Ты на него не смотри, он вообще не понимает, что растущему организму нужно. Вон, мы в его возрасте тоннами мясо жрали.       — Ты и сейчас жрешь, — подметил Чонгук.       — Ага, и выгляжу отлично!       Хосок невольно улыбнулся. От этого большого, шумного мужика веяло какой-то первобытной надежностью. Он не задавал вопросов про больницу, не смотрел сочувственно, не лез в душу. Он просто сидел, травил байки и заставлял Чонгука смеяться.       А Чонгук смеялся. По-настоящему. Хосок видел это по глазам — они не были пустыми, как последние дни.       — А ты в баскетбол играешь? — вдруг спросил Джунен, поворачиваясь к нему.       — Немного.       — Врет, — встрял громко Чонгук. — Мы на днях играли, он чуть меня не сделал.       — О! — Джунен оживился. — Это уже интересно. Надо будет как-нибудь сыграть вместе. Чонгук, ты сдаешь, старик?       — Я просто дал ему фору.       — Ага, конечно.       Хосок смотрел, как они переругиваются, и чувствовал, как внутри отпускает что-то, что было сжато в тугой комок последние недели. Обычные люди. Обычный вечер. Обычная жизнь.       — Ладно, — Джунен вдруг поднялся спустя долгое время на кухне, потянулся, хрустнув позвоночником. — Мне завтра вставать рано. А вам — спать поменьше и больше жрать курицу. — он вновь подмигнул Хосоку. — Рад был познакомиться, парень. Если этот придурок тебя обидит — звони, я приеду и настучим ему вместе.       — Спасибо, — улыбнулся Хосок.       — Пока, хен, — Чонгук проводил его до двери.       Когда они остались вдвоем, в кухне повисла тишина. Другая — не тяжелая, а усталая, довольная. Чонгук вернулся, сел за стол, посмотрел на гору пустых банок.       — Ну как? — спросил он, не глядя на Хосока.       — Нормально. Он прикольный.       — Ага. Придурок, но свой.       Чонгук потянулся за новой банкой, но рука замерла на полпути. Он посмотрел на Хосока, потом на банку, потом снова на Хосока.       — Будешь? — спросил он вдруг.       Хосок удивился.       — Мне еще даже шестнадцати нет.       — Я знаю. — Чонгук усмехнулся. — Но иногда можно. Один раз. Чтоб попробовать.       Хосок колебался секунду. Потом кивнул.       — Давай. Потом будешь шантажировать меня этим. Мол папе все расскажешь. — пошутил Хосок с усмешкой. И Чонгук рассмеялся. Громко. Без неловкостей.       — Это скорее ты будешь меня шантажировать тем, что расскажешь ему. Мол я тебя спаиваю.       Странно было вот так сидеть и смеяться с таких глупых шуток. Слишком по-семейному. Но на душе аж стало тепло. Словно они и в правду становятся семьей.       Чонгук, закончив смеяться, все также с улыбкой, открыл банку, протянул ему. Хосок сделал глоток — пиво было горьким и невкусным, но почему-то от этого стало еще более теплее.       Они сидели за столом, доедали холодную курицу и молчали. Но молчание было правильным. Своим.       Время перестало существовать. Хосок сидел, привалившись спиной к стулу, и наблюдал, как Чонгук методично уничтожает остатки пивного запаса. Джунен ушел часа два назад — или три? — но налет его присутствия все еще витал в воздухе. Атмосфера была расслабленной, почти ленивой.       Чонгук рассказывал какие-то байки из своей бесконечной баскетбольной жизни. Про то, как они с Джуненом чуть не подрались с фанатами в чужом городе. Про то, как тренер заставил всю команду бегать кросс в три часа ночи, потому что кто-то проговорился про вечеринку. Про то, как он впервые попал на обложку журнала и его мама купила сто экземпляров и раздала соседям.       Хосок слушал вполуха, но ему было хорошо. Своя одна банка пива давно была допита, и он просто сидел, впитывая этот странный, незнакомый уют.       — А ты чего молчишь? — вдруг спросил Чонгук, поворачиваясь к нему. Глаза его блестели, но не пьяным блеском, а каким-то другим — живым, что ли.       — Слушаю.       — Скучно?       — Не. Нормально.       — Нормально, — повторил Чонгук и усмехнулся. — Ты всегда так говоришь. «Нормально». А сам, небось, думаешь, какого хрена ты тут сидишь с пьяным мужиком вместо того, чтобы с девушкой своей тусоваться.       — Она не моя девушка, — автоматически ответил Хосок. — И... Вот так вот сидеть... Уютно...       Чонгук откинулся на спинку стула, задрал голову к потолку. Свет лампы падал на его лицо, выхватывая резкие тени под скулами.       — Уютно... Знаешь, чего я боюсь? — спросил он вдруг.       — Чего?       — Что он очнется, посмотрит на меня и скажет: «Уходи». — Хосок замер. Они никогда не говорили о таком. А Чонгук произнес это ровно, будто о погоде. — Что я для него никто. Просто тот, кого он бросил. И что все эти недели, что я тут... ну, пытаюсь... это никому не нужно.       Тишина повисла в кухне тяжелым одеялом. Хосок смотрел на Чонгука и видел его вновь таким. Не звезду, не «отца», не того, кто решает проблемы и платит за лечение. А просто мужика, которому страшно.       — А ты спроси у него, когда очнется, — сказал Хосок. — Чего гадать-то?       Чонгук повернул голову, посмотрел на него мутным взглядом.       — А если не захочу спрашивать? Если боюсь ответа?       — Тогда не спрашивай. Сиди и жди, пока сам не скажет.       — А если не скажет?       — Значит, не судьба.       Чонгук усмехнулся — криво, горько.       — Ты у нас философ, оказывается.       — Нет. Я просто... — Хосок запнулся, подбирая слова. — Я тоже боялся. Что он не очнется. Что я останусь один. Что ты... ну, что ты сбежишь, как только станет сложно.       Чонгук смотрел на него, не отрываясь.       — А теперь?       — А теперь не боюсь. — Хосок пожал плечами. — Не знаю почему. Просто перестал.       Чонгук долго молчал. Потом потянулся за новой банкой и сделал долгий глоток.       — Блять, — выдохнул он и уронил голову на руки.       Хосок смотрел, как вздрагивают его плечи. Он не плакал — просто сидел, уткнувшись лицом в ладони, и молчал. Долго. Очень долго.       — Эй, — тихо сказал Хосок. — Ты как?       Чонгук поднял голову. Глаза его были красными, но сухими.       — Нормально. Все нормально.       — Врешь.       — Ага.       Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько всего, что Хосок вдруг понял: они оба врут. Каждый день. Каждый час. «Нормально» — это просто слово, которым они прикрываются, чтобы не развалиться.       — Пошли спать, — сказал Хосок, вставая.       — Иди. Я посижу еще.       — Не пей больше.       — Не буду.       — Врешь.       — Ага.       Хосок вышел из кухни, поднялся к себе. В комнате было темно и тихо. Он лег на кровать, уставился в потолок и вдруг понял, что улыбается.       Странный вечер. Странные взрослые. Странная жизнь.       Но почему-то от всего этого было тепло.

***

      Внизу Чонгук сидел за столом, глядя на пустые банки. Потом достал телефон, открыл фотографию — ту самую, из кафе, с розами. Смотрел долго, не отрываясь.       — Только не прогоняй, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста.       Никто не ответил. Только холодильник тихо гудел где-то в углу, да за окном шумел ночной город.

***

      Чонгук позвал Хосока к себе неожиданно.       Они уже расходились после ужина — Хосок собирался к себе, Чонгук в душ, когда тот вдруг остановился на лестнице и бросил через плечо.       — Зайди ко мне на минуту. Форму примерь.       Хосок замер. За все время он ни разу не был в комнате Чонгука. Это была какая-то негласная территория, куда никто не ходил, как и его собственная.       — Чего? — переспросил он, думая, что ослышался.       — Форму, говорю, примерь. — Чонгук уже поднимался наверх. — Джунен привез, сказал, что его племяннику мала. Может, тебе подойдет.       Хосок помедлил секунду, потом все же пошел за ним.       Комната Чонгука оказалась совсем не такой, как он ожидал.       Никакого пафоса, никаких плакатов с самим собой, никаких трофеев на полках. Все было просто, даже аскетично: широкая кровать у стены, стеллаж с книгами и мелочами, шкаф-купе, письменный стол у окна. И ни одной звездной фотографии. Даже медалей. Вообще.       Хосок невольно засмотрелся, но взгляд его тут же упал на кровать.       Там, в самом центре, на взбитой подушке, сидел огромный ленивец.       Игрушка была старой — это читалось по потертому меху, по слегка выцветшим глазам, по тому, как одна лапа была испачкана чем-то красным, словно вино, которое много раз пытались оттереть. Ленивец сидел, свесив длинные лапы, и смотрел куда-то в стену своим вечно сонным, немного глупым взглядом.       Хосок замер.       У него перехватило дыхание.       Потому что точно такой же ленивец жил у них дома. С самого его детства.       Тот, которого папа принес из той самой комнаты, когда Хосоку было года два. Тот, с которым он засыпал, когда болел. Тот, которого папа ни за что не разрешал выбрасывать, хотя игрушка уже давно разваливалась, и Хосок сам предлагал купить новую. «Не надо, — всегда говорил папа с какой-то странной улыбкой. — Он особенный».       — О, — вырвалось у Хосока прежде, чем он успел подумать.       Чонгук, который как раз открывал шкаф, обернулся. Проследил за его взглядом и замер. На секунду в комнате повисла абсолютная тишина.       — У нас такой же дома, — сказал Хосок, все еще глядя на ленивца. Голос его звучал как-то странно — не то удивленно, не то растерянно. — Только старее. И лапа оторвана была, папа зашивал.       Чонгук молчал. Он стоял, прислонившись плечом к шкафу, и смотрел на игрушку. Лицо его было спокойным, но в глазах что-то мелькнуло — быстрое, теплое, болезненное.       — Я знаю, — сказал он наконец. Голос был тихим, глуховатым. — Я ему дарил.       Хосок перевел взгляд с ленивца на Чонгука. В голове не укладывалось. Папин ленивец, с которым он вырос, которого помнил с самого детства... Это Чонгук подарил? Тогда? Еще до его рождения? Пятнадцать лет назад?       — Зачем ты купил второго? — спросил Хосок, кивая на игрушку на кровати. — Такая же старая уже. Ты же мог... ну, не знаю. Выбросить?       Чонгук долго молчал. Подошел к кровати, сел на край, провел рукой по потертому меху ленивца. Жест был таким привычным, таким естественным — будто он делал это тысячу раз.       — Ты и сам должен понимать, для чего, — наконец сказал он.       Поднял взгляд на Хосока. В этом взгляде не было вызова, не было боли. Было что-то другое — усталое, но теплое. Почти родное.       Хосок смотрел на него и вдруг понял.       Это не просто игрушка. Это — ниточка. То, что осталось от них двоих. То, что Чонгук хранил все эти годы, как Чимин хранил ту комнату. Они оба хранили. Каждый по-своему. Даже не зная друг о друге.       В горле встал ком.       — Держи форму, — Чонгук протянул ему сверток, разрывая затянувшуюся паузу. — Потом скажешь, подошла ли.       Хосок взял форму. Руки слегка дрожали, но он справился. Посмотрел на ленивца еще раз — на этого, второго, на кровати Чонгука — и тихо сказал.       — Спасибо. Доброй ночи.       В голове было пусто и полно одновременно.

***

      В его комнате горел только ночник.       Он сидел за мольбертом, сжимая в пальцах карандаш, но не рисовал. Просто сидел, глядя на чистый лист.       За окном шумел город. Где-то вдалеке проехала машина, залаяла собака, кто-то крикнул — обычные ночные звуки, которые обычно не замечаешь. Сегодня они были слишком громкими.       Хосок перевел взгляд на окно, вспомнив, как дарил каждый раз папе написанные картины. Время словно терялось, когда он думал о днях, что были до аварии.       Карандаш дрогнул в пальцах.       Хосок опустил взгляд на лист и замер.       Он не заметил, как рука начала двигаться сама. Линии ложились на бумагу легко, будто только и ждали этого момента. Сначала появились очертания — две фигуры, рядом. Потом детали, тени, полутона.       Время перестало существовать.       Когда он отложил карандаш, за окном уже серело. На листе, подсвеченном тусклым утренним светом, проступили двое.       Один — молодой, с ленивцем в руках, запрокинувший голову в смехе. Второй — рядом, чуть сзади, смотрит на первого. Не на игрушку, не в камеру — именно на него.       Хосок долго всматривался в рисунок.       Потом аккуратно отложил его в сторону, на край стола, и лег в кровать. И зачем я это написал...       За окном начинался рассвет. Тихий, серый, обычный.       Где-то внизу, в своей комнате, Чонгук спал, обнимая старого ленивца. Он не знал, что наверху, на столе у Хосока, появилось то, чего давно не было в реальности — они оба, рядом, вместе.       Но, может быть, однажды вновь будет.

***