Чуть больше, чем просто детская любовь

      Прошло около двух недель. Быть может, чуть больше или чуть меньше. Никто отсчет уже не ведет – не нужно. В доме все, как ни странно, обычно и спокойно. После той ночи британец изменился в плане поведения. Он не оттолкнул, но и не принял, да и разговоров на эту тему больше не поднимал. Он будто бы забыл, смирился, решил оставить все так, как есть. Не в его стиле, но что остается делать?       За столом сидели все также спокойно. Они пили чай, закусывали любимым печеньем. Этот вкус напоминал младшим детство. И они изредка довольно жмурились, поедая это самое печенье. А британец глядел на них и устало улыбался. Прям как много лет назад. Хотя многое за прожитые года изменилось. Вот и в его усталой улыбке что-то поменялось. И во взгляде.       Нет, он не стал холодным, не стал жизнерадостным. Он не изменил свое отношение к детям, хотя, кажется, должен был. Он говорил с ними также спокойно и в голосе его слышались нотки легкой любви и привязанности.       В тот вечер он признался, пообещал принять решение по поводу их чувств. Но молчит. Он не может выбрать и ночью спит так чутко, что постоянно просыпается. Он думает и не может принять все это. Обидеть, конечно, не хочется. Но если согласится, то обидит этим в первую очередь себя, а потом мораль и уставы общества. Британец их как минимум старше, британец как минимум их отец, британец как минимум тоже мужчина… Их не поймут. Да и как можно быть вместе втроем? Конечно, Британия не только слышал про шведскую семью, но и видел, но от этого легче не становится. Он ведь точно не сможет уделять внимание сразу двоим? Хотя уделял до этого, почему же он боится не справиться?

***

      Он думает. Он судорожно думает. Двух недель мало. Его прожигают взглядом, ему противно с самого себя, ему хочется угодить всем и сразу.       Правда, о своих натужных раздумьях он ничего не рассказывает. Все также устало улыбается. Улыбается и обнимает их двоих, а дети утыкаются в его шею и жмутся как можно ближе. И сжимают в объятьях своих его так сильно. Они, наверное, понимают, что чувства их безответны. От этой безысходности они вновь и вновь притягивают родителя ближе. Ни словами, ни делами, так силой заставят полюбить. Хотя нет, они на это просто не способны.

***

      — Так… когда вы уезжаете? — за очередным вечерним чаепитием говорит Британия. Он вытаскивает ложечку из чашки, постукивает ей об край чашки, убирает, затем без каких-либо заминок пьет. И поочередно глядит на сыновей.       Канадец прикусывает внутренние стороны своих щек. Вопрос неожидан и, честно говоря, неприятен. Они бы хотели побыть подольше здесь, но подобный интерес намекает на то, что здесь им не рады. Американец глубоко и тихо вдыхает. Расправляет плечи и выпрямляется. Не отводит взгляд также стыдливо и робко, как его брат. Он глядит точно в глаза Великобритании и немного щурится, стараясь понять, почему отец задал такой вопрос.       — А ты хочешь, чтобы мы поскорее уехали? Мы обременяем тебя? — ставит чашку на стол, облокачивается на спинку стула.       — Что вы, конечно нет! — англичанин глядит куда-то в стол и едва слышно усмехается. Уголок его рта незаметно дергается. Нервничает. Отпивает еще чаю, в попытках успокоить свои нервы.       — Тогда к чему этот интерес? — вопрос следует от Канады. Тот поднимает взгляд и с какой-то надеждой и нескрываемым интерсом глядит на отца.       — Мне бы хотелось еще так много успеть пока вы рядом, — глядит в сторону, тарабанит пальцами по столу. Чего он там хочет успеть? Нет никаких идей, никаких желаний, никаких планов на следующие пару дней, ничего. Он хочет, чтобы дети уехали. Он впервые так сильно хочет, чтобы его дети уехали. Но с другой стороны, Британия не хочет оставлять этот разговор таким, не закрытым. Просто пока еще ничего не решено. Британец спросил про дату отъезда чтобы понять, сколько еще времени ему нужно.       А ведь ответ такой простой… Всего два варианта. «Да» или «нет».       — И чего же тебе хочется успеть? — с какой-то неприкрытой язвительностью спрашивает Америка. Он не верит в отговорку отца. Под столом его ногой легонько пихает Канада, намекая, что не стоит кричать. А Англия лишь лукаво улыбается и медленно смаргивает. Дети помнят эту улыбку. Обычно отец улыбался им так, когда прикрывал их, например, перед садовником за испорченную клумбу. Или когда выгораживал перед учителями за несделанное домашнее задание, говоря, что те болели, в действительности же ленились. Такие улыбка и взгляд были тогда, когда он их прикрывал, помогал и участвовал в их маленьких шабашах. Что он придумал на этот раз?       Внезапно Великобритания становится слишком серьезным. Затем неуверенным. Втягивает щеки и вновь тарабанит по столу. Затем тяжко выдыхает и лучезарно улыбается. Такой улыбки дети не видели давно.       — Планируете спать сегодня? — его взгляд загорается. Он впервые выглядит таким живым, не уставшим и не грустным, не чахлым. Что-то и правда придумал.       — Да может и нет, а что? — теперь уже «загорается» и Канада. Он перенимает у отца подобное настроение. — Планировал позвать нас на ночную прогулку по городу?       — Быть может, быть может. Ночной воздух всегда такой свежий. И ночью шума меньше… — рассуждает, покачивая головой. Залпом допивает оставшуюся часть чая и поднимается, чтобы вымыть чашечку. Через пару секунд он уходит, толком и не попрощавшись. А чего прощаться, в одном доме ведь находятся, только в комнатах разных. Встретятся еще.       Примерно с минуту братья еще молчат. Затем Америка отставляет куда подальше чашку, разворачивается к брату вполоборота и непонимающе потрясывает головой.       — Да я и сам не понял, что это было… — отвечает на немой вопрос канадец и тоже допивает чай. — Но ты видел его улыбку? — умиротворенно улыбается и прикрывает глаза. Отчего на душе так спокойно стало, странно.       — Так когда мы уедем? — голову к плечу склоняет и произносит вопрос так тяжело. Америка не хочет уезжать, он это не скрывает.       — Не знаю. Может, побудем здесь еще недели две или три? Или у тебя какие-то дела? — брови к переносице сводит и сжимает губы. Канада тоже не хочет уезжать.       В ответ на его предложение только кивают. Торопится и правда нет смысла. Да и к кому ехать? Будто бы кто-то там их ждет? Здесь они хотя бы нужны отцу в той или иной степени.       Над чаем они долго не сидят. Допивают, чашки моют, посуду убирают. Затем расходятся. Америка уходит в комнату, чтобы дочитать какую-то биографическую книжонку, в то время как Канада решается просто выйти на улицу и побродить по саду. О, с ним связано столько воспоминаний. И каждое вызывает нежную улыбку. Этот дом оказывает на них одновременно приятное и гнетущее воздействие. Какое все неоднозначное.

***

      Он не планировал ни идти на прогулку, ни глядеть фильм. Это не нужно, это наскучило. Он надел легкую рубашку, в которой даже в летний зной не жарко. Расправил бережно ее полы, поправил плечики и рукава. Британия всегда щепетильно относился к своему внешнему виду и своей одежде. Сегодня особенно. Замазал пудрой болезненную бледность и синяки под глазами. Откуда у него пудра? Не помнит, чтобы покупал, но это точно не будет лишним. Расчесывает волосы и вновь нервно одергивает рубашку. Надел какие-то светлые брюки, галстук завязать не решился.       Раньше он выглядел строго. Раньше он носил галстук, монокль и фрак. Сейчас этого нет, оттого образ его мягок, тепл и приятен. Чем-то напоминает его покойную жену. Она тоже носила все светлое, легкое, обычно хлопковое или шелковое. Не обтягивающее, но демонстрирующее ее тонкий силуэт. Его передергивает, он хмурится и отходит от зеркала. Становится вновь нестерпимо мерзко.       Секунду постоял, выдохнул и улыбнулся. Да ладно, он загоняется. Медленно проводит руками от своего живота до груди. Останавливает руки у ключиц. Тепло. Блаженно прикрывает глаза.       — Вы пока не спите?.. — произносит задумчиво, вновь проходится расческой по волосам и покидает комнату. Нельзя же вечность крутиться перед зеркалом.       Как и ожидалось, дети сидят в гостиной. Один читает, второй как-то поверхностно смотрит фильм, на деле же просто глядит в окно. Британец подходит тихо, но не крадется. Он не будет против, если его услышат и заметят раньше нужного.       — Так мы все-таки на прогулку? — уточняет Америка, видя, что отец переоделся. Выходить на улицу совсем не хочется. Там как-то слишком ветренно, а здесь тепло, хорошо.       — Нет, что ты… — подходит ближе. Какое-то время отстраненно стоит с краю, затем же переходит на середину комнаты, так, чтобы оба сына его видели. И они и правда отвлекаются от своих дел, смотрят только на него и молчат.       — Давайте никуда не пойдем? Я не хочу… — начинает неуверенно, затем делает шаг вперед. Хочет быть ближе. — Давайте я вам почитаю на ночь? Я ведь делал так, когда вы были юны. И вы засыпали после сказки? — он хочет быть хорошим родителем даже сейчас. И братьям остается лишь согласно кивнуть. Все лучше, чем сидеть порознь.       — Тогда идемте. Наверное, вы не привыкли ложиться спать так рано, но лучше лечь раньше и набраться сил, чем поздно и потом клевать носом, — берет их за руку, отводит в комнату. В свою, не в их. В его комнате расстелена постель. Большая, темная, мягкая. На ней можно уместиться не то что вдвоем или втроем — вчетвером. Но придется подвинуться и сжаться.       — Почему здесь? — напрягается Канада.       — Вы ведь иногда засыпали рядом со мной на моей постели. Было тепло. Почему бы не повторить? — хлопает невинно глазами. Только засыпали с ним они иногда, будучи детьми. И тогда подобных намерений и желаний не было. А сейчас эти мысли порой не дают даже спокойно поговорить.       — Ну чего же вы? Я не кусаюсь! — он берет книжку, свет приглушает да на постель садится. Под спину кладет подушку и елозит, чтобы удобнее было сидеть.       — То есть ты оделся, чтобы никуда не идти и просто почитать нам? — не понимает логику отца Америка. А тот руки к ним тянет и лыбится. Как такой улыбке можно противиться? Они садятся рядом, обнимают его, руки кладут на живот, бока, плечи. Носами утыкаются в его шею, следят за действиями. Он открывает книгу. На странице красуется яркая иллюстрация, на которой изображен дракон и принцесса. Даже текст есть. Но он почему-то не читает, лишь сидит, не двигаясь.       — Почему ты молчишь? — удивляется Канада. Он слышал эту сказку, да. Такую им читали в самом раннем детстве. У отца было много книжек. И некоторые из них были куда интереснее, чем это. Но дети не противятся. Они согласны и на это – лишь бы быть рядом.       — Я люблю вас. И тебя, — гладит по щекам Канаду, — и тебя, — взъерошивает волосы Америки. — Хоть вы и вредные, и временами доводили меня до белого каления… Я люблю вас, — он поднимает голову к потолку и глядит с некой мольбой вверх. Кого он хочет увидеть, что хочет услышать?       Братья молчат. Они переглядываются. Слишком плаксивой стала обстановка. Зачем говорить то, что уже известно.       — Эй, я серьезно! — внезапно повышает голос, заставляя детей поднять взгляд на него. Британия опускает голову и поочередно глядит на каждого. — Я не люблю обниматься, вы помните? И мне не нравится, когда кто-то дышит мне в шею, я позволял это только своей жене, то бишь вашей маме, — после таких слов Америка спешит отлипнуть от отца, не желая его смущать.       — Как думаете, почему сейчас я никак не реагирую на это и не стараюсь оттолкнуть? — вздергивает бровь и глядит на только что отпрянувшего американца. А тот глядит в ответ и смущается, опускает взгляд.       — Не смущайся, не сейчас, — посмеивается тихо, затем легко и любовно бодает его головой в плечо. — Вы просили меня дать ответ… Я отвечаю, — с некой простотой произносит и расслаблено опускает плечи. Он сказал. Поймут ли сразу его намек?       — Ты согласен быть с нами? — неверяще спрашивает канадец, в то время как Америка спешит вновь уткнуться носом в чужую шею. Сейчас ему на это дали разрешение, сейчас он имеет право обнимать отца и с удовольствием вдыхать едва ощущаемый, но приятный парфюм.       — Да, — беззаботно и кратко повторяет Британия. Но за таким легким ответом стоят дни размышлений и бессонные ночи. — Это не из жалости, нет. Я хочу быть ближе. И если это цена близости, то я согласен, — его трепетно целуют в щеки и спешат прижать сильнее к изголовью постели. А хочется полностью повалить на постель и зацеловать всего. Выбрали неудобную позу.       — Ну все, все… Я тоже очень рад. И тоже не хочу, чтобы вы скоро уезжали, — смеется счастливо, гладит их по спинам и плечам, спешит остановить. Подобное все-таки уж очень непривычно.       — Все? Да ты сдурел! — не сдерживается американец. То, чего они ждали так долго; то, в чем им признались так легко… «Все»? Все закончится на объятьях? — Канада, подвинься! — возмущенью его нет предела. И взрослого это забавляет, он не спешит остановить, предпочитает наблюдать.       Как только канадец отодвигается, старший брат поднимается со своего места, обходит постель и хватает отца за ноги. Осторожно оттаскивает его от изголовья постели, заставляет лечь. Затем спешит лечь рядом и посильнее прижаться. Теперь на это имеет право.       — О, и что же тебе тогда хочется? — старается быть спокойным, быть может, игривым. Вроде, получается, голос не дрожит. Но лежать он не может, спешит сесть и развернуться к ним лицом. А к нему вновь липнут, тянут обратно, обвивают руками его грудь, живот и бока. Но он не ложится, лишь с легкой улыбкой поглядывает на них.       — Всего. Всего тебя, — так спокойно вторит родителю, спешит сесть. Раз не получится лежа, тогда попробуют сидя.       Канадец же ничего не говорит, предпочитает молчать. Да и сказать ему как-то нечего и незачем. Он берет британца за руку, осторожно сжимает его кисть. Затем старается сплестись своими пальцами с его ладонью. Держит крепко, отпускать не хочет. И подается ближе, оставляя едва ощутимый поцелуй на шее родителя. Еще и еще. Водит носом по коже, блаженно закрывает глаза. Так сильно хочется укусить, непонятно только из-за чего. Может, из-за обиды? Ведь он так долго молчал и тянул, а потом сдался и вот сейчас сидит перед ними, такой открытый, но напряженный. Или из-за избытка чувств? Ведь они оба так рады. И младший сын не желает сдерживаться сейчас. Он кусается, хоть и не сильно, но неприятно.       От подобного британец только плечами дергает, сдавленно выдыхает, но не отдаляется. Приподнимает голову, позволяет целовать и кусать собственную шею. И этим пользуются, оставляя еще несколько незаметных укусов. А могут кусать сильнее, до крови и следов. Чтобы потом смотреть и ликовать. Нет, они жалеют столь дорого человека и не хотят пугать и смущать его раньше времени.       — Ты делаешь это из жалости? — уточняет канадец, останавливаясь. Просто Британия сидит слишком спокойно, порой даже дышать забывает. Кажется, процесс его не интересует. Кажется, он делает это, чтобы просто угодить и успокоить свою совесть.       — Нет, что вы, мои милые… — голос звучит надтреснуто. Это не жалость, это осознание, принятие и легкий интерес. — Я просто уже отвык от таких касаний. Признаться честно, мне страшно. Да, мне страшно открыться, — последнюю фразу он говорит скорее себе, нежели им. Он признается себе, он находит причину того, почему долго думал.       — Боишься, что укусим и оттолкнем? Уедем? Покинем на всегда? Боже, да куда мы от тебя денемся… — усмехается Америка, подхватывает подбородок родителя, поворачивает его голову к себе. Оставляет невесомый поцелуй на его губах. Слишком милый, слишком детский и такой невинный поцелуй.       — Наверное, боюсь непринятия общества, — сжимает губы и смотрит куда-то в пол.       — Как бы сказать помягче… — начинает Канада. — Да кому мы вообще нужны? — ехидствует он и повторяет действие своего брата.       — Да и если кто-то обратит внимание… О, они нам разве помешают? Простые, незнакомые люди? Чем они нам помешают? — вторит американец, качая головой. Он слабо улыбается и глядит как-то неверяще, но открыто и преданно. Он счастлив быть рядом.       — Слишком зависим от общества. Манеры, распланированные приемы пищи, частые визиты и званные вечера, отрепетированные речи… Я привык, понимаете? И от этого так тяжко отказаться, — он поправляет воротник. Нет, ему не душно, просто он не знает, куда спрятаться от этих пристальных взглядов. — Вы же поможете мне забыться? Поможете справиться? Я помогал вам уснуть; был рядом, когда вам снились кошмары. Сможете также? — расстегивает две пуговицы сверху. Одежда слишком давит сейчас, мешает свободно вздохнуть. Но выглядит это как-то слишком приглашающе. Его вновь валят, теперь подняться уже не позволяют. Не держат, но он и не вырывается.       — Поцелуй меня, поцелуй! — причитает канадец, лезет к нему, обнимает и гладит всего. И его целуют. Медленно, слишком нежно, но жарко. Не смеют использовать язык или кусать губы. И нехотя отдаляются, глядят в глаза.       — Нет, ни так! Вот так… — теперь за своим поцелуем лезет американец. Целует пылко и напористо. Великобритания глядит стыдливо куда-то в сторону, затем прикрывает глаза. Он цепляется за плечи старшего сына, неосознанно расслабляется и раздвигает немного ноги, чтобы было удобнее.       Пока он целуется, дети медленно его раздевают. Расстегивают рубашку, трепетно прижимают руки к его животу, гладят, поднимаются выше, к груди. И так нагло щупают.       Разрывает поцелуй, с интересом и строгостью поглядывает на сыновей.       — Вы уверены? — да нет, он не боится дальнейшего. Просто потом они, с большей вероятностью, не смогут долго смотреть друг другу в глаза. Но в ответ ему кивают, помогают снять рубашку и берут за руки. И снова целуют везде, даже там, где до этого не целовала его ни одна девушка. Британец закатывает глаза. Он удивлен, он считал своих сыновей сдержанными в подобном плане. Но поцелуи так приятны, он млеет от этого и дышит быстрее и глубже обычного. Почему-то так жарко и совсем не страшно.