Пламя

      ...Это пламя поглотило их обоих. Врата ада восторженно разинули клыкастую пасть, втягивая два белых тела и обжигая кожу, оставляя там вздувающиеся волдыри, обращая кости в пепел… Грубые руки хватали Кёсем за предплечья, выламывая их, стремясь подавить все ее существо, пока она, стыдясь собственного крика, пыталась вразумить обезумевшего сына. Чужая ненависть заставляла гореть ее щеки, оставляла отметины на мертвенно-бледной коже, и вместе с тем — будила давно забытое желание, болезненно разливающееся по нутру.       Платок и тиара слетели и приземлились на кровать, тут же оказавшись подмятыми двумя разгоряченными телами. Сильные пальцы зарывались в копну темных волос, растрепывая их так, чтобы Кёсем не смогла скрыть позор от слуг, и заползали под темно-синее платье, очерчивая округлые бедра. Пока она недовольно шипела, отталкивая сильное тело недостаточно сильными руками, Мурад остервенело втягивал ее запах и прижимался к ней, норовя то ли стать с ней единым целым, то ли раздавить в порыве ярости. Одним движением он вторгся в ее лоно, причиняя адскую боль, и ее пальцы сжимали покрывала так, будто хотели разорвать их в клочья.       — Ты хочешь этого, хочешь… — нашептывал Мурад жестокие слова, но они тонули где-то между их телами. Кёсем отказывалась принимать своего сына-насильника и отчаянно глушила далекое возбуждение, смешанное с агонией блаженство от возможности наконец-то выпустить пыл в этой борьбе.       Кёсем не лила пустых слез, не умоляла Мурада остановиться, прекратить эти невыносимые толчки. Распахнув стеклянные глаза, она смотрела куда-то вбок, вжатая в ложе мощным телом. Чем агрессивнее становились движения Мурада, тем глубже она дышала, разрываясь между режущей болью и мерзким желанием сдаться. Это был ее сын, сын, который питает к ней ненависть… Она не видела, но знала, что его колючий, объятый пеленой безумия взгляд преследовал ее даже сейчас, и изо всех сил старалась не издавать ни звука — ни стонов боли, ни иступленных всхлипов. Огромная рука сжалась в кулак, найдя опору возле плеча Кёсем, и та невольно наблюдала за вздувшимися на чужой кисти венами.       Ее мутило от одной мысли о том, что Мурад вышел из лона, в которое сейчас так отчаянно вбивался. Чтобы не опозориться еще сильнее, она сжала собственный рот. Боковым зрением Кёсем заметила ухмылку на плотно сжатых губах обезумевшего сына и, проклиная себя за это, повернулась к нему лицом. Алые отблески мерцали в глазах, так похожих на ее собственные, Кёсем со смятением вглядывалась в них, желая найти там… сострадание? Словно читая ее мысли, Мурад приблизился вплотную, обдавая горячим дыханием, но лишь затем, чтобы схватить ее за загривок и одним движением прижать к себе. Его толчки стали учащенными, резкими, сам он покрылся испариной, и Кёсем с неким облегчением отметила, что скоро ее кошмар закончится. И все же что-то в ней противилось таким мыслям, тугим узлом скручиваясь внизу живота...       Ее побелевшие пальцы мертвой хваткой вцепились в рукава кафтана сына-мучителя.       Какая низость.       Отныне на месте ее мира — лишь серое пепелище.