Пламя

      — Как смеешь ты, предатель? — цедит Мурад, заложив руки за спину. Безудержная, первозданная ярость сочится через его глазницы, отражается в горячем дыхании, заставляет до посинения сжимать руки в кулаки. — Знал ли ты, что за слово, сказанное против меня, ты потеряешь голову? Ты этим не только себя, но и весь корпус подвел под петлю. Я повешу тебя, как безродного пса.       Мурад стискивает зубы и чувствует, как его истинное обличье зверя бьется лапами о стенки железной клетки. Этот зверь — османский лев. Наследник своих славных предков, вершитель судеб, каратель для непокорных, самум для неверных. Стоит зверю раскрыть пасть и зарычать — как от этого рыка задрожат дунамы земель. Зверь этот — завоеватель Ревана и Багдада. Он бесстрашен.       Однако детеныш… детеныш внутри зверя боится. Он помнит, как давным-давно рабы связали руки падишаху мира и протащили его по площади, как удавили в башне Едикуле.       И вот Мурад здесь, посреди янычарского корпуса, смотрит в глаза каждому рабу, с кем воевал против шаха Сафи. И чувствует: что-то опасное таится в раскаленном воздухе. Не боясь гнева Аллаха и не стыдясь реющего над головой османского стяга, глава янычарского корпуса не склоняет голову. Остальные янычары не так смелы, но некое выражение в их лицах заставляет Мурада напрячься.       Годами ранее он поклялся, что ни за что не позволит себе умереть так, как брат Осман, однако теперь он стоит посреди корпуса совсем один, не считая верного Юсуфа и двух бостанджи.       Окруженный.       — Ты сам виновен в своих бедах, — вдруг выдает глава янычар, крепче сжимая ятаган. Решимость в глазах мечет молнии, ни единый мускул на лице не дрожит в страхе. — Мало того, что ты казнил султана Мустафу и нашего шехзаде Ибрагима, так еще и целыми днями веселишься с подданными! Я не жалею о своих словах. Ты не достоин быть нашим падишахом.       Мурад чувствует, что вскипает. По венам бежит не кровь, а расплавленная сталь; зверь внутри ожесточенно бьется, стремясь разорвать наглеца. Но тот продолжает.       — Мы поддерживали тебя, когда ты ввел запреты. Выполняли твои приказы, карали нарушителей, шли в походы. Но после того, как ты казнил последних наследников…       — Я — твой падишах, подлый пес, — шипит Мурад, подступая к янычару ближе. — Следи за своими словами. Я не обязан отчитываться перед рабами. И ты поплатишься за свои деяния! — последние слова он выкрикивает, и его бостанджи вытаскивает саблю из ножен. Мурад хватается за нее, наконец-то ощущая привычную тяжесть в руках. — Еще до похода я сказал вам: я не покойный султан Осман, я буду сражаться. В тот день ваш корпус объявил шехзаде Касыма будущим султаном, ты же помнишь?       Янычар хмурит брови и растерянно пятится. Ну разумеется. Он не ожидал, что Мурад заявится сюда на следующий день после того, как ему доложат о смуте в корпусе. О том, как янычар, воспользовавшись тем, что после казни последнего брата Мурад целыми днями пил вино и проводил время в компании подданных, произнес речь, в которой назвал его тираном, недостойным трона. О том, как попытался настроить корпус против своего повелителя. Юсуф сперва скрывал это, хотел уладить своими силами. Но Мурад не винил его за это: уже долгое время Юсуф заведовал всеми делами дворца и общался с визирями, пытался успокоить взволнованный народ. Однако Мурад не был бы собой, если бы не пришел наказать предателя среди воинов. Среди тех, кто обязан подчиняться ему как никто другой.       — В тот день, — продолжает Мурад, наставив саблю на янычара, — ты назвал его султаном. И я казнил его. Казнил бы и Ибрагима — ведь знал, что меня захотят свергнуть и посадить его на мое место. Помешал Аллах. Однако во второй раз все получилось: Аллах меня понял и позволил убить брата, дабы уберечь его от вашей верности.       Мурад умалчивает о настоящей причине: это не для посторонних ушей. Но достаточно и того, что он уже сказал. Он наступает. Гнев внутри него бурлит, а зверь обнажает зубы.       — Я поклялся ни за что не допустить такого конца, как у султана Османа или султана Мустафы. Я не они. Ты не можешь пользоваться моими слабостями и сеять смуту среди моих подданных. Я казнил Касыма, дабы защитить свой султанат. Сдержал данное себе слово. Сдержу и сейчас, — отрывисто заканчивает он и замахивается, наслаждаясь своим превосходством.       Но неожиданно в глазах напротив мелькает что-то еще. Какой-то умысел, мотив, тайное знание. Мурад замечает это прямо перед тем, как янычар наставляет на него свой ятаган. Остальные янычары следуют примеру. Сотни остриев эхом взмывают вверх, покидая ножны, и Мурад неверяще вслушивается в металлический скрежет. Такое эхо обычно предзнаменовало приход воспоминаний о брате Османе.       — Ты нам не падишах! — трубно вскрикивает янычар. Корпус взрывается, гудит, как улей. Мурад оглядывается, находя взглядом Юсуфа. Тот сглатывает, но вдруг поднимает голову наверх, к балкону центральных покоев корпуса. Мурад следует за его взглядом.       Там, одетая во все черное, в высоком хотозе и с неизменно открытым лицом стоит Кёсем-султан в сопровождении Хаджи-аги. Она равнодушно взирает на разыгравшуюся внизу сцену, словно ее не волнует ничего из происходящего. Мурад не замечает, как у него захватывает дух, пока не осознает.       Сердце падает куда-то в бездонную яму, а сабля опускается.       Кёсем-султан. Его властная мать, его мудрая советница. Его… закулисный враг.       Как Мурад мог так сглупить? Как мог подумать, что у янычар корпуса, вечно находившегося у нее в служении, поступил так без ее ведома? Очевидно, какой-то предатель из окружения сказал ей, что падишах приедет в корпус.       Наивный. Кёсем-султан воспользовалась твоим беспамятством и построила такие связи, что за день тебе не разрушить. Лишь Аллах знает, чего она наобещала янычарам. Акче, поместья, звания? Нового, покорного падишаха из рода верного ей паши, или же султанзаде Селима? Горе никогда не могло затмить ее жажду власти. Деньгами и драгоценными камнями она скрепляла свое могущество. Как жаль. В свое время ты не прислушался к Юсуфу, что обещал найти и иссушить все до одной ее сокровищницы, отобрать у нее не только сыновей, но и единственную слабость — богатство. И теперь ты в безвыходном положении.       «Не в безвыходном, — отчаянно прокручивает в голове спасительную мысль Мурад. — Ты превосходишь их всех силой в десятки раз. Ты вырвешь их поганые сердца и скормишь диким животным. А затем…»       А затем? Что же ты молчишь, Мурад? Что ты сделаешь с Кёсем-султан, когда до нее доберешься?       Сможешь ли ты убить ее, как некогда Нерон убил Агриппину? Сможешь смотреть, как удавка смыкается на ее шее, как в последний момент в ее глазах мелькает страх?       Кёсем-султан никогда тебя не любила. Сперва ты думал, что она — твой ангел в земном обличье, затем — что дьявол, скрывающийся под маской красавицы. Однако ты никогда не мог избавиться от ноющего чувства в сердце, не мог успокоить его.       Ты ведь помнишь, за что убил Ибрагима? Кёсем-султан решила отравить тебя в походе. А ты — задушил ее другого сына. Пожелал, чтобы у нее не осталось никого кроме тебя. Чтобы ты стал ее единственным выходом. Разрешил ей остаться во дворце, не беспокоил ее своим присутствием. Когда вы изредка пересекались в коридорах дворца, ты не бросал в ее сторону обидных слов.       Она ни разу не подала тебе руку для поцелуя и не сменила траурных одеяний. Однако ты не жаловался. Тебе хватало одного взгляда, полного презрения, одного движения руки, уходящей от касания. Ты возвращался в свои покои и запивал эти воспоминания вином, запечатывал образ Кёсем-султан в собственных покрасневших, стеклянных глазах.       Что же стало сейчас, Мурад? Ты наконец осознал, что Кёсем-султан не теряла времени зря. Все это время она собиралась проделать с тобой то же самое, что много лет назад Халиме-султан проделала с братом Османом. Твоя валиде прикажет убить тебя прямо здесь, Мурад. Какая жалость.       Тебя ведь предупреждали. Говорили, что двум правителям не ужиться в одном мире, что в истории уже были случаи убийства матерью своих сыновей. Но ты не мог забыть ее ласк, не смог поверить, что ты настолько ничтожен в ее глазах. Она ведь тоже обнимала тебя в детстве. Тоже гладила тебя по щеке, держала твои руки в своих, с радостью встречала во дворце после охоты и походов. Неужели все это было лишь уловкой?       Мурад смотрит вверх, на извечно холодную Кёсем-султан. Похоже, лишь его сердцу положено вечно заживо гореть в огне любви к ней. Ее сердце никогда о Мураде не вспоминало.       «Султан Мурад, — вдруг слышит он голос, подозрительно похожий на его собственный. — К чему это ожидание? Ты знаешь, что твой путь в этом мире повязан с раскаленным мечом. Или ты убьешь их, или они тебя. Третьего не дано. Ты никогда не станешь султаном Османом или Мустафой, не позволишь накинуть удавку себе на шею. Пусть лучше они проткнут тебя сотней ятаганов, словно подлые шакалы, чем услышат твою мольбу о пощаде. Так чего же ты медлишь?»       ...Кёсем-султан не смотрит ему в лицо — лишь куда-то вниз, на песочную яму. Вероятно, она не сочла достойным посмотреть в глаза сыну, которого приказала убить. Но и пусть. Умерев, Мурад вернется оттуда, куда пришел.       К ней.       И окунется в запах темных локонов. В кои-то веки она позволит.       Снося голову главе янычарского корпуса, Мурад не боится смерти: много лет назад он подавил свой страх, утопив его в крови врагов. И если история хочет запомнить Мурада очередным падишахом, растерзанным собственными подданными, то он не позволит.       Сам того не осознавая, он сквозь кров бывших подданных пробирается к внутренним воротам корпуса, откуда можно попасть на балкон. Ему, Юсуфу и бостанджи придется прирезать сотню янычар, прежде чем оказаться внутри. Но он не отчаивается. Его окружают со всех сторон, так, что приходится разворачиваться и отбивать неловкие — по сравнению с его собственными — выпады. Зверь внутри удовлетворенно урчит, когда он саблей кромсает тело очередного янычара.       И только запах собственной крови останавливает зверя.       Мурад смотрит, как в левом боку расцветает кровавое пятно. Пошатывается и сглатывает. Янычары настороженно его обступают, все еще не уверенные, ослаб ли он на самом деле. Но сам Мурад знает, что ослаб. С таким ранением двигаться будет тяжелее, и его без усилий одолеет пара-тройка неумех.       «Какой жалкий конец, — думает он, прежде чем опускается на колени. — Падишах пал от рук тех, с кем воевал».       В последний раз он вскидывает голову, чтобы увидеть на балконе Кёсем-султан. Она наконец-то победила. Вся слава, вся власть отныне в ее руках, а ее сын-тиран повержен. И пусть сердце Мурада сотню раз сгорало от безответной любви к ней, он не в обиде. В конце концов, все тираны умирают в одиночестве.       Уже теряя сознание, он видит резкое движение на балконе. Кёсем-султан... что-то говорит Хаджи-аге, разворачивается и спускается вниз.       Знакомый голос евнуха приказывает:       — Стойте!..