Пламя

      Ты слышишь, валиде? Из мечети моего отца свершается азан. Поднявшись на вершину минарета, муаззин взывает ко всем мусульманам, его голос то растекается ручьем, то поднимается могучей вспененной волной. Но я его не слышу. Годы назад, когда мое сердце еще не потемнело до того, чтобы стать мрачнее черного камня Каабы, я всякий раз прислушивался, открывал душу… Но та иссохла, испещренная ужасными язвами.       Однако азан свершается в честь меня.       Завтра, валиде. Завтра мое войско двинется на Багдад.       Я не достоин почестей, которыми меня усыпают. Не достоин называться тенью Аллаха на земле. Все, что со мной случается, уже случилось раньше. Я — лишь одна из множества ипостасей, запертых в бесконечно разветвляющейся спирали. В моем рождении, в моем существовании и близящейся с каждым месяцем смерти нет ничего нового. Ипостаси мелькают, аверс меняется на реверс, солнечные блики играют со зрением, заставляя накалившийся металл содрогаться в жаркой ряби.       На одной стороне монеты — Ирина и Константин. Между ними, обернутая в пустоту, зиждется власть. Ослепленный слугами матери Константин слаб, его болезненная бледность видна даже через обезличивающий металлический блеск…       Быть может, монета отразит луч, ипостаси сменятся, и с ее поверхности вовне будут взирать Хайзуран и Муса. Однако правда не изменится. На этой стороне монеты устоявшийся порядок таков: одна победившая, другой — мертвец. Одна правительница, другой — повержен.       Я усмехаюсь и подбрасываю монету.       Но на другой стороне все иначе. На другой стороне — Агриппина и Нерон. Лицом к лицу, взгляд к взгляду.       Кем же будем мы с тобой, валиде? Кто из нас победит?       Сможешь ли ты ослепить меня и оставить умирать от ран, сможешь ли отравить мое тело, что и так сражается с болезнью? Или же я умерщвлю тебя, вонзив кинжал тебе в чрево?       Я знаю: удача не на моей стороне. Я слабею с каждым месяцем и, проведя в походе долгих полгода, не вернусь прежним. Однако… разве ты не видишь?       Константинополь горел при мне, как при Нероне — великий Рим. Мне поклоняются и меня ненавидят, как ненавидели и поклонялись ему. Я давил головы мятежников наравне с головами невинных, я был слаб перед вином и перед искусством. Я поклонялся красивым женщинам и мужчинам и их же губил.       Монета — все тот же обоюдоострый меч. На одной ее стороне ты побеждаешь, но на другой обязательно преклоняешься. Загадка кроется лишь в том, какой стороной монета упадет.       Я знаю, валиде. А ты?       Быть может, я не казню тебя сейчас. Быть может, позже… Когда ты вновь попытаешься свергнуть меня. Решу убить тебя, как решил Нерон, когда Агриппина выбрала себе нового императора.       Я знаю, валиде. Верно.       Но слишком поздно замечаю, что монета падает ребром.       Я не выжил из ума, я помню, валиде. На реверсе не было ни Хайзуран с Мусой, ни Ирины с Константином. Лишь титул в гражданском венке да огибающий их буквенный круг. Но на аверсе есть и Нерон, и Агриппина.       И это наша судьба, валиде. Твоя и моя.       Я почти стал Нероном своего времени. Дело осталось за малым.       Мне нужна лишь ты.       Монета все катится по полу, завивается в спираль. Я подбираю ее и зову стражу.       Ты приходишь ко мне, смотришь обманчиво равнодушно, но я чую твой страх. Завтра я забираю Ибрагима в поход, ты же — не увидишь его ближайшие полгода, как не видела предыдущие. Ты молчаливо спрашиваешь, что я намереваюсь сделать, и я молчу в ответ. Спрятав монету в кулак, поднимаюсь с кровати и спускаюсь к тебе.       Ты еще не ослепила меня, но вот-вот ослепишь.       Ты еще не отравила меня, но яд медленно растекается от горла к легким.       Разжав кулак, я являю тебе монету. Аверсом.       Сначала ты не понимаешь. Твои глаза неспешно опускаются, изучают монету, а брови смыкаются у переносицы. Я лишь тихо хмыкаю себе под нос. Твоя острая, как клинок, красота вонзается в мои глаза и слепит жаром раскаленного металла. И я теряю зрение. Металл содрогается в ряби.       Твой голос, точно так же обернутый в металл, содрогается следом. Ты спрашиваешь:       — Что это значит?       И мне слышится яд.       То ли твой, то ли мой… Он добирается до легких, отравляет меня. Яростно-зеленый, под стать твоим глазам, он темнеет, становится черным, как моя душа, и сливается с ней. Вслед за зрением я теряю и разум. Азан в честь меня давно стих, но я все еще слышу его. Мне дурно, меня мутит, однако голос, что взывает ко всем мусульманам, должен меня миновать. Ведь я рожден тобой. Иноверкой.       — Земля полнится слухами, валиде, — отвечаю я.       Тоже отвечаю, но уже мысленно: «Ходил слух, будто Нерон и Агриппина делили одно ложе».       И это было ценой власти.       Я не спрашиваю тебя, нужна ли тебе такая власть. Не озвучиваю своих намерений, что угрожающе темнеют над черным камнем Каабы. Пусть я не тень Аллаха на земле, но я все еще халиф земного шара. Мне положено брать, и я беру.       Сначала — за руку. Затем — за талию. Твой ужас, твой яд, твое осознание… Я впитываю их смрад и благоухание и прижимаюсь к тебе. Я желаю твоих криков, твой метаний, твоей яростной, страстной борьбы. Я желаю, дабы ты сражалась так, будто на кону — твоя жизнь.       И ты даешь мне то, чего я прошу.       Твои одежды, украшения, твоя корона — римский венец — и твоя честь ниспадают, как ниспадала золотая монета. Жар металла опоясывает меня пьянящим огнем, а твоя холодная бледная кожа остужает подобно ручью по весне. Однако ты борешься, не оставляешь попыток сбросить меня — и ручей превращается в необузданные волны.       Все просто, валиде.       Я познаю тебя, как Нерон познал Агриппину. Я разделю с тобой ложе, прежде чем оно окропится твоей кровью.       Быть может, я позволю тебе бежать, как позволил он?.. Быть может, не убью собственноручно? Твоя тень будет преследовать меня долгими бессонными ночами, и я потеряю остатки разума, прежде чем болезнь, виной которой является твое честолюбие, пожрет мое тело. Я не забуду о тебе, валиде. Не смогу. Моя душа, испещренная ужасными язвами, тянется к тебе, неумолимо усыхая.       Твои крики и метания стихают, мои движения становятся плавными. Я вжимаюсь в тебя своим естеством, оплетаю твое наконец-то податливое тело руками. Усугубляя грех, приникаю к твоим устам, вбирая в себя жар металла. Теперь и мы лицом к лицу, взгляд к взгляду. Наша ненависть и исступление бьются в агонии непрекращающейся битвы. Ты не показываешь мне своей страсти, однако я знаю, на что ты способна. Мой отец держал тебя подле себя годами, боготворил тебя, уравнивал с собой. Однако его руки все еще касались других женщин, в то время как я годами схожу с ума, не находя покой ни в ком другом.       Агриппина ненавидела Поппею, но ты пошла дальше. Ты убила Фарью, и с тех пор я сгораю лишь в твоем пламени.       Я оставляю в тебе свое семя, на тебе — следы своей хватки. Внимательно оглядев белокожее тело, останавливаю взгляд на животе. Представив, что в самом его низу открылась безобразная рана, из которой хлещет кровь, невольно втягиваю ее запах. И вновь смрад и благоухание.       Однако… смрада больше. Я впервые задумываюсь, смог ли бы я.       Кинжал совсем близко, под подушкой. Я храню его там с тех пор, как ты подослала ко мне людей для переворота. Он твердо ляжет мне в руку, и я раню тебя туда, откуда сам появился на свет. Когда острие ножа соприкоснется с твоей кожей, справлюсь ли я? Хватит ли мне смелости, чтобы надавить? Даже если я избегу твоего взгляда, будет ли достаточно моих сил, чтобы прервать твою жизнь?       Я провожу рукой там, куда собирался нанести удар. Мой собственный живот скручивает от фантомной боли. Я опускаюсь перед тобой, ниже, еще ниже… Коснувшись губами твоего живота, замираю так.       Завтра, валиде. Завтра мое войско пойдет на Багдад. Я погибну там, увидев тебя в закатном небе. Нерон никогда не выдвигался во главе своего войска, но я выдвинусь. Никогда не сражал врагов собственноручно, но я сражу.       И я вдруг думаю, что все в этих ипостасях, таких разных, одинаковое. Как бы они ни стояли, взирали друг на друга или же нет — власть сильнее их по отдельности и вместе.       Я же не смогу отказаться от твоего яда, даже если потеряю ее. А ты, валиде? Почему ты ждала долгие годы, даже когда я отказался от братьев и изменил закон?       Я покрываю твое тело поцелуями, дохожу до груди, ключиц, шеи. Вглядываясь в твой измученный, замутненный пеленой взор, утопаю среди томящихся в нем ручьев и волн. И я знаю, как заставить вечно расходящуюся спираль сомкнуться. Исцеление было так близко, но я ослеп и без твоей красоты. Однако теперь я его вижу.       Я не сдамся тебе, валиде. Однако никогда не смогу погубить тебя.       Мое сердце мрачнее черного камня Каабы, но твое — такое же. И они сплетутся. Я вернусь из похода, валиде. Привяжу тебя к себе так, что ты не сможешь бежать. Расплавлю монету в подземелье, где льют пушки, и раздельное станет единым. Множества ипостасей переплетутся в одну, как переплетались наши разгоряченные тела.       Мне не страшен грех и воздаяние. Пока я жив, азаны будут свершаться в мою честь бессчетное количество раз, но на деле не будет ни праведников, ни грешников, ни победителей, ни побежденных.       Ты слышишь, валиде? Из изведанного я воссоздам новое. Разрушу старый порядок и перестрою, как сделал это со своей империей.       — Я вернусь к тебе, валиде… — шепчу я. — Вернусь. Ты станешь моей.       Агриппиной, что никогда не умрет от рук Нерона.