Пламя

      Подобно тому, как, привязанные к лошадям, плетутся изможденные дорогой пленники, я едва волочу ноги, и мир перед моим взором теряется, распускаясь тысячей багровых мазков. Порой те — кровавые всполохи, порой — сад тлеющих роз. Смерть в животе не сравнится с их шипами; те куда безжалостней, и впиваются сильнее, но послевкусие их — патока, не яд. Я знаю, о чем говорю. Руки, спина, шея испещрены следами: шипастые стебли обвивали меня всю жизнь.       Они нашептывали мне лживую правду. Убеждали, будто охраняют мой рост, но на деле росли сами, вытягивали из меня соки и полосовали, когда я противился. Однако розы пахли так сладко… Ночью, когда бутоны опускались, лепестки нежно касались моей щеки. Я всегда решал, что вырвусь завтра.       Нынче я не узнаю себя в зеркале. Мой взгляд безумен, глаза налиты кровью, лицо — ее лишено. Сам я осунулся, ослаб, исхудал. Смерть в животе никак не нарадуется, пирует, пока я потакаю слабоволию и заливаю в себя новый стакан. В груди разверзлась черная жажда, я не могу остановиться, приказываю нести еще, пью залпом. Когда боли отступают, я мечусь по покоям, почти кидаюсь на стены, не знаю, куда себя деть, как обрести душевный покой. Что бы я ни делал — жажда растет.       Я кашляю кровью, часто теряю сознание. Ненадолго — кажется, будто моргаю. Дни и ночи разорваны на части, а лоскуты сшивает неумелый подмастерье, и не будь я болен, то обыскал бы все ремесленные лавки — лишь бы он получил по заслугам.       Когда я отдам Ему душу — с недавних пор я перестал упоминать Его имя, — то упаду с моста Сират и познаю пламя справедливости. Я и так бьюсь в агонии, жар спадает все реже, длится дольше. Во сколько раз мои страдания преумножатся, стоит Малику заковать мои руки в литые лозы? Последуют ли за мной голоса тех, кого я погубил? Трясущиеся от страха рабы и свободные люди, близкие мне и обезличенные. Белокожие красавицы с темными локонами и глазами цвета плетистых стеблей, чьи жизни я обрывал прямо у себя на ложе.       Получив, что хочу, я вечно впадаю в уныние и уже жажду иного. В минуты просветления я все равно недоволен, ведь на смену боли приходит усталость. На сердце — груз тысячи непроходимых гор, живот ноет, распоротый изголодавшимся хищным зверем, и я брошен, меня сторонятся, как черной смерти. Мир перед моим взором теряется, распускаясь тысячей багровых мазков. Я отбиваюсь от сладкого, приторного запаха, пока вокруг зазывно шелестит сад.       Когда мне снятся сны, в них есть краски. Я босиком ступаю по траве и камням, время от времени переходя на бег. Солнце во снах не заходит, я вечно что-то ищу — нет мне покоя даже среди грез. А когда я чувствую, что вот-вот найду ответ, то поднимается сильный ветер. Краски меркнут, цветы увядают, мое тело дрожит от холода, я рукой защищаю глаза от ветра и ступаю наугад. Вдалеке всегда распускается пунцовый свет. Так и не дойдя до того, за чем пришел, я просыпаюсь с шумным вздохом. Сердце бьется так сильно, будто мне не суждено умереть.       Зачем ты приходишь? Зачем садишься рядом, берешь за руку, зачем шепчешь, что отсрочишь смерть? Знаешь же: каждое твое слово — не патока, а яд.       Я почти тебе не отвечаю. Своими речами ты прибиваешь меня кольями к смертному ложу, снова вводишь в сон. Ты со мной, лишь когда я не могу сдвинуться с места, но я верю, что это не страх. Когда бы я ни возжелал сжать твою руку так, чтобы та посинела, — почему-то не поднимается моя.       Быть может, ты здесь из злорадства? Приходишь посмотреть, как умирает тот, кто почти отнял твою жизнь? Тиран, деспот, братоубийца — даже на последнем издыхании я чую страх и ненависть своих рабов, жмущихся по углам от одного моего вида, вида жалкого, но еще не лишенного прежней силы. Когда-то давно ты говорила, что не хотела моей смерти, но я не поверил. Когда-то давно я захотел твоей — и не поверил сам себе.       Запах столь сладок, что перебивает смрад вина. Он не уходит, хоть я пью до тошноты, до черного омерзения. Ты приносишь его с собой, передаешь касанием ладони. Стоит мне потерять сознание, как лекари уже поят меня безвкусной отравой, и ты стоишь за ними, ждешь, наблюдаешь за мной — за змеем, сожравшим собственный хвост. В твоем взгляде нет ни гордости, ни жалости, ни стыда. Черные крылья волочатся по полу, за подолом из шелков и соболей. Стоит тебе раскрыть крылья — они тотчас достигнут небес. Так зачем ты обломала мои?       Порой мне кажется, будто взмах твоих крыльев — кровавые всполохи, порой — сад тлеющих роз. Ты говорила, что охраняешь мой рост, а на деле питалась им, не давала мне противиться, оплетала шипастыми стеблями. Я был заворожен блеском твоих рубинов и глаз, всегда решал, что вырвусь завтра.       Зачем ты привела меня в этот мир? Зачем показала, каков он, зачем выпустила меня на волю, на смех толпе? Зачем сотворила тирана, которым не способна управлять? Я разорвал твои стебли, вырвал, истоптал цветы. Ты обломила мне крылья, я объял огнем, очернил твои. Все твои сыновья давно преданы земле, чаша всевластия опустошена и расколота, но ты по-прежнему здесь… Ждешь. Считаешь дни и часы.       Я так и не смог тебя искоренить.       — Мурад, — говоришь ты, и я морщусь от боли.       Смерть так близко, скребется в животе, напоминает: осталось недолго. Я терплю твою руку, речи, и даже глаза. Сад шелестит, ты что-то шепчешь, я иду на пунцовый свет и царапаю ступни о мелкие камни. Ты звучишь виноватой, но мне нет дела — сон важнее, ответ важнее, и я упорно пробираюсь вглубь. Ветер хлещет по лицу как тогда, в Багдаде; даже кровавые всполохи на траве — отражение давно минувший дней. Я воевал с тобой, сколько себя помню, но все напрасно. Ты получила свой трон, даже оставшись одна.       Я бы сказал, что тебя ненавижу, но давно разучился лгать. Поэтому я молча иду на свет, и он все ярче, и ярче, и кровавое поле вдалеке так похоже на явь… Теперь, когда ветер стихает, я вижу. Там растут розы — тьма, миллионы, безжалостная, кровавая стена. Я не решаюсь подойти к ним и наблюдаю издалека. Я устал идти, изрезал все ноги. Я вот-вот рухну навзничь — перед глазами все кружится, вспыхивает багровым цветом. В нос врезается приторный запах.       Мне все равно, что ты чувствуешь, и чувствуешь ли хоть что-то. Все равно на боль, что ты мне причинила. Я знаю: ты не будешь лить по мне слезы, лишь очертишь напоследок суровым взглядом табут. Я стал чудовищем, что мучило свой народ. Но я вырос из твоих корней. Я вырос из твоих ветвей. Я — твое порождение и твое же клеймо. Я боролся за свою свободу, выгрызал себе место в мире, что ты отвела лишь для себя. Ты приняла меня за равного, только когда я обнажил клыки. Я тот, кем ты меня сделала, валиде. Я — это ты.       Уставший, мучимый жаждой, я добираюсь до стены роз. Их смрад, их аромат кружит голову, и я ее роняю, падаю в кровавый водоворот. Шипы царапают лицо, шею, руки, живот, спину; лепестки — ласкают кожу. Я плачу и смеюсь, схожу с ума, пока смерть в животе пляшет и неистово хохочет. Больше мне никуда не нужно: пусть забирает меня здесь, пока я еще способен ее осознать. Я пришел туда, откуда сбежал, и больше вырываться не буду.       Я так устал, валиде. Если и смогу молвить слово — то обязательно спрошу тебя. Когда я умру… Последует за мной, через все миры и крайние врата, твой сладкий трупный запах роз?