Призрак

В вопросе принятия своей ориентации я почему-то сразу перескочил стадию отрицания, гнева и торга. Всё произошло естественно, само собой. Я ведь был совсем один и даже не мечтал о том, чтобы со мной кто-то подружился. А любовь — о ней и вовсе не думал. Мне ведь даже прикасаться к себе долгое время было противно. Противно смотреть на своё тело в ванной. Тощее, бледное, с выпирающими рёбрами, шрамами на плечах и животе от сигарет — подарки от любимых одноклассников и одного особенно мерзкого сожителя матери. Моё тело казалось мне грязным и отвратительным во всех смыслах. И до встречи с Дани я никогда не представлял, лёжа ночью в своей комнате с обшарпанными стенами, что кто-то может любить меня и мою уродливую оболочку. Гладить, обнимать, целовать… Даже мысли такой не возникало. К тому же люди, которые случайно ли или намеренно оказывались чересчур близко, вызывали подсознательный страх, напряжение и желание защищаться. Но во время той прогулки с Данияром после случая в метро я не чувствовал напряжения и страха. Возможно, потому что он спас меня и вызвал этим какое-то подсознательное доверие. Возможно, из-за того, что мозгу нужно было уравновесить пережитый стресс какими-то положительными эмоциями. А может, Дани просто располагал к себе. Просто потому что он это он. Я ведь не произносил про себя слово «люблю», когда летом с нетерпением ждал его сообщения с рассказами о поездках и когда раз за разом прокручивал в голове вечер нашего знакомства. Не думал о том, что парни к парням таких чувств обычно не испытывают. Не должны испытывать. Просто вспоминать о Дани было приятно, тепло и волнительно. Но я не надеялся, что Дани когда-нибудь увидит во мне романтический интерес. Сначала я любил его на расстоянии, не рассчитывая ни на что, как будто он был каким-нибудь красивым актёром, которого вроде как вижу каждый день, когда снова и снова запускаю любимый фильм, но в то же время он находится безумно далеко, совсем в другом мире. К концу того лета наше общение постепенно сошло на нет — у него хватало своих дел, забот и поездок, а я не хотел навязываться. А может, и хотел, но не представлял себе, как вообще проявить инициативу и начать общаться с человеком. В школе мы не здоровались, потому что он просто меня не видел, стоя в окружении своих друзей и товарищей по баскетбольной команде, а я и не пытался сделать так, чтобы он меня увидел. Можно было что-то придумать — зайти в курилку за школой, попросить у него сигарету, спросить о поездке в горы. Но во мне был какой-то внутренний блок, я не мог заставить себя пойти и просто заговорить с человеком, мышцы лица как будто деревенели. Приятным сюрпризом оказалось то, что физкультура по пятницам у его класса начиналась как раз тогда, когда заканчивалась у меня. Помню, как я тихо проскользнул в раздевалку самым последним, надеясь, что компания уёбков-одноклассников, любившая меня доставать, уже свалила, и едва не столкнулся с Дани. Он стоял ко мне спиной, без майки, разговаривал со своим приятелем. Я быстро спрятался в другом ряду шкафчиков с хлипкими дверцами, чувствуя, как к щекам приливает кровь, а пульс словно стучит где-то в горле и висках. Хотелось выглянуть, снова посмотреть на него, хотя бы на его спину, окликнуть, поздороваться… Да что в этом такого страшного, в конце концов? Но я не мог. По телу распространялся жар, но ноги, напротив, будто примёрзли к полу. Но я всё же столкнулся с ним, когда уже собирался выйти из раздевалки. Просто услышал позади себя его глухой, чуть хрипловатый голос: — Рома? Привет. Я вздрогнул, обернулся и поднял голову. Он стоял совсем близко, уже успевший переодеться в спортивную форму. — Привет, — тихо ответил я и опустил взгляд, потому что смотреть на него не мог. — Давно тебя не видел. У тебя всё нормально? — Да… Спасибо. Пойду на урок. Я пулей выскочил из раздевалки, одновременно ругая себя за идиотское поведение. Он что, правда интересовался и хотел пообщаться? Или заговорил со мной из вежливости или жалости? Тогда у меня не было ответов на эти вопросы. Но тем вечером я понял, насколько сильно могут волновать мысли о теле человека, который тебе нравится. Вот он стоит ко мне спиной, на плече татушка, заклеенная плёнкой. Волосы на затылке влажные, капля с них стекает по спине, по лопаткам вдоль позвоночника к пояснице… Нет, конечно, в раздевалке всё это рассмотреть я бы не успел, но воображение услужливо дорисовало недостающие детали. Вот бы дотронуться до его кожи. Под плёнкой она была красной… Интересно, ему больно было бить тату? Я бы погладил его плечо, осторожно коснулся бы подушечками пальцев… Я чувствовал жар, переворачивался на живот и просто утыкался в подушку, слушая громкий стук своего сердца. Просто лежал и ждал, пока оно успокоится, пока жар утихнет. Впервые в жизни радовался пьяным крикам, доносившимся с кухни — они немного заглушали волнующие мысли и воспоминания. Наверное, тогда до меня всё-таки дошло, что именно это чувство называют влюблённостью. Но подойти к Дани после я так и не решился. Видел его с одной девушкой, через неделю с другой. Относился так же, как если бы узнал, что любимый актер женился — вроде как и ревновал, но понимал, что это всё безнадёжно. Просто надеялся, что он будет счастлив.

***

Данияр отправился в больницу с самого утра, забив на школу. Ребекка, его мать, явно была в курсе этих планов, и только взволнованно спросила о моём состоянии. Она была этаким женским вариантом своего сына — такая же черноглазая и темноволосая, со светлой кожей и острыми скулами. Я редко бывал дома у Рахмановых, но она всегда была добра и приветлива, впрочем, как и его отец. — Пока без изменений, — глухо ответил он, опустив голову. Она не стала убеждать его в том, что всё будет хорошо, лишь ласково погладила по плечу. Я тенью неотрывно следовал за Дани. В реанимацию ко мне его, конечно же, не пустили, несмотря на то, что главврач — друг его родителей. Василий Николаевич мягко отвёл его в свой кабинет, усадил на диван, налил чаю. Я знал, что он тоже был фанатом походов в горы и леса, они не раз ходили одной компанией с родителями Дани, именно он учил его оказывать первую помощь при ожогах, переломах и сотрясениях. Василий Николаевич поинтересовался, придёт ли в больницу кто-то из моих родственников, но Дани только хмуро отмахнулся и пожал плечами. Да я и сам бы на этот вопрос ответить не смог. Что произошло после того, как я наглотался таблеток? Кто меня обнаружил? Мать, отчим, кто-то из соседей по коммунальной квартире? Первое, что я помнил после накрывшей сознание тьмы, это то, как в больнице смотрел сверху вниз на самого себя. При этом даже не испытывал никаких эмоций и удивления. Затем появилось что-то вроде брезгливости. Моё тело — пока ещё живой труп, уже без души. Оно было худым и измождённым, с синими кругами под глазами. Тёмно-рыжие волосы потускнели, побледнел даже уродливый двойной шрам, который тянулся от уголка губ через левую щеку к уху. Выйдя из больницы, Дани позвонил кому-то и резко бросил: «Вали в пустырь». Я знал, что он говорит о старом здании котельной и дворе вокруг неё, огороженном покосившимся забором. Это заброшенное место часто становилось местом разборок между подростками и не только. У меня были кое-какие мысли насчёт того, с кем собирался разбираться Дани. Андрей или, как его все называли, Дрон, был моим одноклассником. Раньше они с Данияром были приятелями, так как вместе играли за школьную баскетбольную команду. Я учился в этой школе с восьмого класса, когда мы переехали из Подмосковья в доставшиеся от недавно умершего деда, с которым мать никогда не общалась, две комнаты в коммуналке. Я не собирался заводить друзей и врагов, просто хотел привлекать поменьше внимания. За последний год до переезда в моей жизни случились очень дерьмовые вещи, которые оставили мне на память нервное расстройство, забитость, апатию и шрамы — один, хорошо заметный, на лице, и ещё один, идущий вдоль предплечья. Этот я сделал сам, больше не успел — мать отобрала лезвие. Я был нелюдимым, вздрагивал, когда ко мне обращался кто-то из новых одноклассников, и не мог это контролировать, благодаря чему в первые же дни получил кличку «Аутист». Андрей и его приятели сначала пакостили незаметно и исподтишка, проверяли границы дозволенного. Они прятали мои вещи, бросали жвачки и окурки в рюкзак, но меня это действительно абсолютно не заботило, это было самой наименьшей из моих проблем. Отстали ли они, поняв, что жертва не испытывает вообще никаких эмоций, не плачет и не жалуется учителям и родителям? Увы, но нет, они только ещё больше почувствовали свою безнаказанность. Когда дело перешло от морального буллинга к физическому, я пытался давать отпор, и это, очевидно, очень порадовало моих врагов. Против одного Дрона, который был выше меня и крупнее, я мало что мог сделать, а против троих мудаков и подавно. Они били меня, чтобы не оставить синяков на видных местах, несколько раз тушили окурки о мои руки и спину. Я не знал, что именно было причиной такой злобы. Возможно, причин было много. Одинокий, забитый парень, который не может общаться с другими и не может за себя постоять. Ходит в обносках, мать пьющая. Как-то они украли у меня альбом с рисунками — одной из немногих отдушин в моей жизни. Так как в нём в основном были изображения мужских персонажей, ко мне прицепилась и вторая кличка — пидор. Хотя на тот момент это было неправдой. Тогда я был абсолютно асексуален, меня не тянуло вообще ни к кому, пока я не встретил Данияра. Но спасибо Дрону за то, что именно благодаря ему судьба снова столкнула меня с Дани. Правда, предстал я перед ним снова в невыгодном свете. Это было осенью моего девятого класса — через три месяца после нашего с Дани знакомства. Сам он учился на класс старше. Я обычно не брал свои рисунки в школу. Но тогда только устроился на подработку в небольшой книжный магазинчик, сразу после школы собирался идти туда и, если работы будет немного, порисовать. После уроков хотел незаметно прошмыгнуть мимо своих врагов, но не тут-то было — рядом с курилкой меня сцапали за шиворот и сильно встряхнули. — Ну привет, аутист! Ты нос мне пытался сломать и думал, что я это так оставлю? — Андрей припомнил одну из моих жалких попыток самообороны. Я дернулся и попытался его пнуть — инстинкт самосохранения у меня уже был напрочь отбит, да и боли я тоже давно перестал бояться. Но этим только развеселил его приятеля Виталика и разозлил его самого. — Хуёво, Ром, очень хуёво. Мне не нравится, когда со мной так себя ведут. Виталик тем временем пихнул ногой мой и так видавший виды рюкзак, из которого выпал скетчбук. — Ну-ка, что там? Опять мужиков рисуешь, а, пидорок? — заинтересовался Дрон, протягивая свою загребущую лапу к альбому. Я снова задёргался в его руках. Скетчбук, конечно, было жалко. Да и слушать комментарии этих мудаков по поводу рисунков очень не хотелось. Это ведь словно часть меня и моей собственной души, то, что мне дорого, то, что я сделал сам… И вот сейчас они просто возьмут, плюнут и растопчут. — Отпусти его, Дрон, — этот голос я услышал за спиной и узнал бы из тысячи. Потому что тысячу раз его переслушивал, лёжа в холодной обшарпанной комнате, поглаживая свой старый телефон, будто это была рука любимого человека. Данияр вышел из курилки со своим другом Саней. К тому времени я уже выучил имена всех его друзей, а самых близких у него было трое, и Саня один из них. Он был капитаном баскетбольной команды и одноклассником Дани. — Дрон, ты оглох? Какого хера ты творишь? — Данияр подошёл к нам вплотную и, сузив глаза, переводил взгляд с Дрона на меня и Виталика. Но Дрон уже, видимо, нашёлся что сказать. — Здорова, парни. Вы не обращайте внимания, мы тут этому пидорку просто немного вправим мозги, — развязно начал он, обращаясь к ним, как к старым приятелям. Я смотрел в пол, сгорая от стыда. Ну какого чёрта они доебались до меня именно сейчас? Почему сделали меня ещё более жалким в его глазах? Думая об этом, я пропустил момент, когда Дани замахнулся. Это произошло очень быстро и неожиданно, наверное, даже для Дрона. Удар, недовольный вопль и мат моего одноклассника, обмякшая рука отпускает меня, а я пытаюсь устоять на вдруг ставших ватными ногах. Дрон сжал кулак, другой рукой схватился за челюсть и совершенно осатаневшим взглядом уставился на Дани. Тот тоже смотрел на него, чуть нахмурившись. Порою он мог заводиться с пол-оборота. Правда, причину его перепадов настроения и резких вспышек ярости я узнал не сразу. Саня шагнул к нам и стал за его плечом. Виталик в это время, напротив, бросил мой рюкзак и чуть отступил. Они вдвоем с Дроном не справились бы с двумя старшеклассниками. Со мной одним — пожалуйста, но не с ними. — Спрашиваю ещё раз — какого хрена ты творишь? — медленно и тихо повторил Дани. — Блять! Это наши с ним разборки. Он пытался мне нос сломать и… — начал было Дрон. — Что-то я ни хрена не верю, что без причины он хотел это сделать. Я бы такому мудаку не только нос сломал. — Он просто из команды хочет вылететь, да, Дрон? — сказал Саня. — Так я тебе это устрою. Мне такие шакалы в команде не нужны. Дрон застыл. Он собирался после девятого поступать в спортивное училище, и успехи в спорте, кубки и медали, которые он зарабатывал, играя в школьной сборной, ему были крайне важны. Поэтому он с явными мучениями перешагнул собственную наглость и гордость. — Пойдем, — буркнул он Виталику. Они оба ушли, а Дани протянул мне руку и резко дёрнул вверх, помогая подняться. Кожа на подушечках пальцев у него жёсткая и горячая. Мне было стыдно на него посмотреть и что-то сказать, хотя бы просто поблагодарить. — Я так понимаю, тебе везёт на мудаков? — как-то заботливо усмехнулся он. Поднял мой рюкзак, небрежно отряхнул и вручил мне. Наверное, это и было началом нашей дружбы.