you need me

Martin Rapide – The ones left behind

      Невыносимая тишина. Та самая, утренняя, когда улицы только наполняются дыханием тысяч тех, кто спешит по своим делам, а с кухни доносится тихий гул утренних новостей и редкий звон посуды.       Родители давно не спят. И если Чонгук не выйдет через полчаса к ним, одетый в выглаженную прошлым вечером школьную форму до тошноты приевшегося бордового цвета, то кто-то из них придет за ним, даже не удосужившись постучаться. Гук ненавидит как первое, так и второе, потому что здесь его единственное убежище, пусть и не столь надежное, как хотелось бы.       У Чонгука целых полчаса, чтобы снять напряжение, опустить руку между ног и быстро вообразить что-нибудь неприличное. И если бы маме не было безразлично, исписанные ли за уроками бумаги или смятые салфетки с засохшими пятнами спермы выкидывать каждый день из его комнаты, то, Чонгук может поклясться, убирал бы последние в сумку и выкидывал в ближайшую мусорку на улице. Но для него это похоже на протест, беззвучный крик о том, что он всего лишь человек, выпускник, здоровый парень со своими потребностями, что никого в этом доме, в общем-то, не интересует. Такое наивное бунтарство поднимает Гуку настроение, как и, например, рукопожатие с отцом той самой рукой, которой он только что в своей комнате баловался под шортами.       — Мне звонил учитель Ким, — сухо и не отрываясь от своего завтрака проговаривает мужчина. У его очков слишком короткие дужки, поэтому те постоянно сползают к кончику чуть искривленного носа и вытягивают и без того длинное и сморщенное от постоянных недовольств лицо. — Ты не сдал жалкую стометровку.       — Я пришел вторым, — старшего раздражает, когда голос Чонгука дрожит, поэтому приходится держать тон, — я…        — Пересдай.       Чонгуку не нужно ничего отвечать. Он на секунду отрывает взгляд от чашки с еще теплым рисом и смотрит в спину матери, которая скромно топчется возле раковины, начищая фрукты для ланча, но когда отец нарушает тишину своим упрямым «десять минут, Чонгук», тот принимается за еду, мгновенно растеряв все мысли.       Служебный автомобиль отца останавливается прямо возле ворот старшей школы, которую Чонгук ненавидит примерно так же, как собственный дом.       — Надеюсь, сегодня обойдемся без звонков? — напоминает мужчина прежде, чем Гук отстегивает ремень и сбегает от одной беды к другой, односложно ответив уже в пути.       Он делает глубокий вдох, но воздух, как и всегда, не кажется в этих стенах чище. В глазах рябит от десятков таких же, как у него, бордовых пиджаков, проносящихся мимо или встречающихся на пути, и хочется уже добраться до класса, где с первым звонком все превратится в статику, а Чонгук погрузится в цифры и сложные уравнения.       — Чонгук-а, привет, — раздается слишком внезапно, и чья-то раскрытая ладонь опускается на его плечо, — готов к тесту?       Единственная причина, по которой Чонгук до сих пор не попытался утопиться в ближайшей луже, очаровательно улыбается, сверкая глубокими ямочками на щеках. Тот, кому Чонгук проиграл вчера в забеге на сто метров.       — Намджун, — Гук поправляет ремень сумки на плече, чтобы слегка коснуться чужих длинных пальцев, и сдержанно здоровается в ответ. Друзья, от которых Джун отстал ради этого приветствия, секунду одаривают их усмешками и продолжают путь, крича Киму догонять. — Как всегда. А ты?       Чонгук знает ответ потому, что именно из-за слабости к этому парню из параллельного класса он вынужден постоянно терпеть гнев отца, узнавшего, что сын не получил самый высший балл из всех. Только Гук не делает это специально, ведь Намджун действительно хорош во всем, за что берется. И именно это сблизило двух отличников, отправившихся вместе в прошлом году на олимпиаду по математике и там познакомившихся ближе.       — Посмотрим, кто кого, — веселится Джун, и Чонгук напрягается от в шутку задиристого тона.       С его губ едва не срывается просьба поддаться.       — Тебя ждут, — отказывается он от своей внезапной слабости, кивая в сторону шумной компании, — а мне перед уроками нужно поговорить с учителем Ким.       — С физруком?       Чонгук кивает, но из-за того, что совершенно не хочется объяснять причины, тормозит, лишаясь приятного тепла чужой руки.       — Ну, тогда увидимся позже.       — Увидимся.       Чонгук отвечает еще тише прежнего, когда Джун, махнув ладонью, скачет в сторону друзей и вливается в их шум своими планами на большую перемену. А Гуку в очередной раз остается надеяться, что сверкающий взгляд и трясущиеся конечности при виде этого парня не выдают неправильных чувств.       Все идет своим чередом, как по правилу дня и ночи. И если одна пара глаз способна что-то упустить, то множество других обязательно вычислят причину. И следом за дымом сплетен и грубостей, что сваливаются на Чонгука от сверстников день ото дня, конечно же, грядет и пламя.       Чонгук, который отлично знает, с какой силой замахивается кулак отца в приступе ярости, может с легкостью все это игнорировать. Исписанная парта, изодранные учебники и кучи мусора в шкафчике его совсем не волнуют, у него есть дела куда важнее реакции на чьи-то бессмысленные провокации. И обидчиков это, кажется, только сильнее распаляет. Но в один день, когда из-за влажной погоды у Чонгука то и дело завивались и бунтовали непослушные волоски на макушке, портя укладку один за другим, все странно затихает. Чонгука будто действительно оставляют в покое, за исключением одного неприятного столкновения в столовой, где на него опрокидывают поднос с обедом, превращая и непослушные волосы, и все, что на нем было надето, в тот самый мусор, что Гук часто выкидывает из своего ящика. Он и в этот раз не собирается что-то говорить или возмущаться, его и без этого ждут дома большие проблемы за испорченные вещи. Все и правда бы закончилось на ядовитых комментариях сверстников, которые пристально следят за безобразной сценой, но совсем не ждут, что за всем наблюдает и Намджун, который оказывается в дверях столовой, куда обычно не ходит на этом перерыве. И тот прекрасно понимает, что сцена эта постановочная.       — Эй, чего вытворяешь? — поднимает голос Намджун, вклиниваясь между парнями и толкая зачинщика в плечо. — Сдурел?       Даже незаинтересованные в случившемся отрываются от своих обедов, чтобы поддержать тишину любопытствующих.       — Он сам по сторонам не смотрит! — врет парень, размахивая руками, но заканчивая уже как-то неуверенно из-за свирепого взгляда Джуна. — К черту…       Чувствующий себя неуютно и пойманный на шалости одноклассник сбегает, уворачиваясь от хватки Кима, который было хотел его задержать, но Гук, не меньше напуганный нежеланным зрителем, останавливает его.       — Даже не извинился, придурок.       — Вс- все в порядке, — только и может выдавить Чонгук, старательно прячущий свою радость оттого, что Намджун вступается за него.       — Но твоя одежда...       — Я переоденусь в спортивную форму. Думаю, это все можно отстирать.       Намджун скидывает с мокрого рукава друга последнюю нитку лапши и разочарованно вздыхает. Громкость голосов вокруг снова повышается.       — Ты правда не замечаешь? Или прикидываешься? — Чонгук отводит взгляд, когда Джун пытается поймать его своим и тихо задает вопрос. — Да что с тобой?       Слишком много зрителей, чтобы Чонгук пустился в расспросы о том, что именно имеет в виду Намджун.       «Только посмотри на них. Так это правда?»       Чей-то шепот раздается в стороне, но Гука цепляет лишь раздражение Джуна, у которого тоже есть уши. Тот отступает на шаг и прячет сжатые кулаки в карманы брюк, чертыхаясь себе под нос.       — После уроков, — совсем тихо говорит он, постучав пару раз зубами, словно размышляя над тем, что сказать дальше, — давай поболтаем. Встретимся на трибуне, ладно?       Чонгук сбит с толку от такого напряжения между ними. Джун отстранился слишком неожиданно и резко, словно может подцепить от Гука заразу. И это беспокойство не дает связать такое его поведение, явное раздражение и даже неловкость с размытыми комментариями, раздающимися за их спинами. И Чонгуку приходится согласиться на встречу хотя бы ради того, чтобы узнать причину всего этого, ведь меньше всего ему хочется потерять то малое, те короткие, но прекрасные моменты вместе, что между ними двумя есть. Совсем не хочется, чтобы последний огонек в бескрайней темноте просто погас.       Но Чонгук не знает, что на школьный стадион придут не они одни.       Все его мысли следующие три часа заняты лишь тем, на что именно может злиться Намджун. Когда учительница просит со своего места прочесть стих, он безучастно рассказывает его наизусть, даже ни разу не взглянув в сторону трибуны. И преподавателю стоило бы просто похвалить отличника, но это словно выше ее сил. Она не видит смысла делать это каждый раз, как и ставить его в пример другим. У Чонгука на лбу всегда словно написано: «Оставьте меня в покое», так что все считали свое безразличие каким-то подарком для него.       Так же уныло проходят и оставшиеся уроки. Сложив в сумку подсохшую испорченную форму, прежде чем отправиться в спортзал для пересдачи норматива, Гук поправляет на себе спортивные штаны и футболку, надеясь, что выглядит хотя бы просто сносно для встречи с Намджуном. Он смотрится в небольшое зеркало в углу опустевшего класса и пытается улыбнуться, но беспокойство не дает сделать даже этого. Лопатки щекочет короткая дрожь от нехорошего предчувствия, но это то, с чем парень сталкивается каждый день. И чтобы хоть немного встряхнуться, он берется за телефон и отправляет безымянному другу по переписке, с которым познакомился около месяца назад, короткое сообщение.       «Сейчас я встречусь с ним наедине, вах~»       «Меня все еще трясет от того случая в столовой))»       Чонгук не ждет ответа, и эта возможность непринужденно откровенничать с незнакомцем, открыто и искренне делясь с ним своим сокровенным, почему-то придает уверенности. Он представляет, что где-то там, за экраном телефона кто-то все же поддерживает его.       «Лол, ты такой гей»       Чонгук читает ответ, уже выбирая место на трибуне, и все же дает слабину, робко улыбаясь.       — Не поспоришь…       — С чем? — неожиданно раздается за спиной, и парень подскакивает, не успев присесть.       — Намджун, — вырывается у Чонгука непроизвольно, и он торопится заблокировать и спрятать телефон в карман.       — Ага.       Между ними повисает неловкая пауза и достаточно длинная, чтобы напряжение достигло своего предела. Намджун какое-то время стоит на несколько ступенек выше Чонгука неподвижно, глядя так пристально сверху вниз, словно пытаясь прочесть чужие мысли. Он всего лишь ждет, что первым заговорит Чонгук, но когда этого не происходит, вступает громким вздохом.       — Слушай...       — Почему ты так разозлился? Там, в столовой, что ты имел в виду? — Чонгук перебивает так неожиданно, наконец, потеряв контроль над своим интересом.       — Ты где витаешь в последнее время? Или тебе настолько плевать? — искренне не понимает Джун, лениво расстегивая верхнюю пуговицу накрахмаленного воротничка рубашки, словно та медленно душит его. Он осторожно спускается ниже, едва коснувшись плеча Гука своим, обходит его и садится первым, поднимая взгляд к хмурому небу.       Чонгук уверен, что понимает, о чем эти вопросы, но его волнует совсем другое — почему это вдруг беспокоит Намджуна. Происшествие в столовой не первое, что пришлось пережить Гуку в этих стенах, так почему именно сейчас?       — Последние дни только о тебе вся школа и треплется. И знаешь, там столько мерзости… — Джун поджимает губы, подобрав совсем не то слово, — в смысле, слухи, которые берутся из ниоткуда и...       — Какие слухи?       Чонгук искренне не понимает, потому что привык не слушать окружающих. Он даже не интересуется причинами, по которым чуть ли не с первого дня здесь всем не угодил, и ни одно издевательство не дает прямых ответов. Это точно не глупость, он не видел правды, потому что даже не пытался посмотреть в ее сторону. Сейчас же его с силой поворачивают к ней лицом, и ему становится не по себе, почти страшно. Он не находит нужной уверенности в себе, так что садится через сиденье от Джуна, будто это может чем-то помочь.       — Что ты- за мной… — Чонгук впервые слышит, что Намджун заикается в попытках что-то сказать, — что я тебе-       Выражение его лица внезапно смягчается, он снова громко выдыхает, но, кажется, с легкой улыбкой на лице. Чонгук не понимает ни эту улыбку, ни то, как справиться со сбившимся сердечным ритмом.       «Он надо мной насмехается? Или над тем, что мои чувства просто невозможны для него?»       Чонгук трет взмокшие ладони о колени и так часто моргает, что перед глазами появляются мутные пятна, как от подступивших слез.       — Ты знаешь, — дрожащим голосом не спрашивает – озвучивает Гук и шмыгает носом, тут же вынуждая взглянуть на себя.       — Тебе нравятся парни? — это похоже на отрицание, как если бы для Чонгука Намджун был одним из многих.       И Гук был бы рад оправдаться, наконец сбросить эту ношу тайны, если бы не тихий смех со стороны и чей-то гнусавый голос.       — О да, Намджун, еще как нравятся!       На компанию ребят оборачивается только Джун, а Чонгук сидит неподвижно, потому что не хочет видеть их лиц, но…       — «Мне так трудно находиться рядом с ним, хочется поцеловать его. Черт, я схожу с ума»!       Сообщения, которые Чонгук отправлял своему другу по переписке, звучат так грязно из уст одноклассника.       — Отвратительно… — не стерпела одна девушка, а Гук лишь губами повторяет за ней, чувствуя, как в уголок губ скатывается соленая слеза.       Нет никакого друга по переписке, никакой поддержки и теперь никакой уверенности. Ни в чем.       — «Вчера ему призналась в чувствах девушка из его класса. Почему для них все так просто? Это несправедливо. И он ведь отказал, так почему она продолжает виться вокруг него»...       — Хватит! — из последних сил сдерживая град из слез, Чонгук кричит, опасаясь, что просто не выдержит продолжения. Он вздрагивает, когда на щеки падают первые капли дождя. — Пожалуйста, не надо…       Чонгук в глухой растерянности, окутанный толстым слоем страха, встает с места и пытается уйти, боясь обжечься еще больше. Его трясет или это буря и земля содрогается. Никого это и не волнует. Чонгук, пропустив ступеньку и схватившись за ближайшую спинку сиденья, едва удержав равновесие, вдруг смотрит на Намджуна, даже не зная, что хочет увидеть. Его сдвинутые брови, приоткрытый от шока или отвращения рот, молчание, – все это совершенно не то, за что можно зацепиться.       И Чонгук бежит. Несется со всех ног подальше от людей, от позора, от отвергнутых чувств все еще возлюбленным и больше от самого себя — источника собственных проблем.       Он бежит, не обращая внимания на разгулявшуюся непогоду, и дождь все еще не способен скрыть ручьи слез на раскрасневшихся щеках. И плевать, что вещи и сумка остались в школе, что мобильный остался там же. Если бы он был у Чонгука, то тут же бы оказался в ближайшем водостоке.       Дом уже близко. И там, на кухне, безмятежно хлопочет мать, придумывая, каким блюдом на ужин угодить супругу, который в очередной раз задерживается с работы. Работы по имени А́ри, или «Секретарь Ким», если верить контактам в смартфоне отца. Чонгуку наплевать, что вообще творится с родительскими отношениями. И он бы точно не назвал дом безопасным местом, своим спасением, но выбора нет.       Чонгук вбегает во двор, будто всю дорогу за ним гонятся, так же быстро влетает в дом и, перескакивая через несколько ступенек, вваливается в свою комнату на втором этаже. Возможно, мама что-то бормочет на это громкое появление, но Гук не слышит. Он абсолютно ничего, кроме собственной одышки, не слышит. Жадно хватает воздух, цепляясь за мокрую от слез и дождя футболку. Рухнув спиной на дверь, он медленно сползает вниз и прижимает колени к груди, заходясь новым паническим приступом. Все, что скопилось внутри, медленно горит, причиняя невыносимую боль. Гук никогда не плакал, какой бы ситуация ни была, но именно сейчас, в этой комнате, с тем выражением лица Намджуна в голове, Чонгук ревет и давит стоны, до синяка прокусывая собственное предплечье. Очень трудно думать в этот момент, но причина истерики теряется, потому что кроме разбитого, растоптанного сердца, парня окутывает жалость к самому себе. «За что? Что со мной не так? Что я делаю неправильно?» и масса других вопросов без ответов заполняют мысли следующие невыносимо долгие полчаса. И, вероятно, Чонгук бы добился сердечного приступа, если бы не дикий вопль отца.       — Где этот ублюдок? — доносится следом за хлопком входной двери, которая, кажется, едва не соскакивает с петель. — Я знаю, ты дома! Неси вниз свой никчемный зад!       Чонгук не может даже пальцем пошевелить. Силы покинули тело, мышцы гудят от перенапряжения, а теперь еще и голову сковывает острая боль.       — Он у себя? — продолжается скандал внизу, смешиваясь с тяжелыми отцовскими шагами.       В ту же минуту Гука откидывает дверью на середину комнаты, а на пороге возникает растрепанный и просто пышущий яростью отец. Он тут же швыряет в зареванного и по виду словно пьяного сына его сумку, которую, вероятно, успел забрать в школе, когда примчался туда на тревожный звонок кого-нибудь из преподавателей. Металлическая молния мгновенно царапает щеку Гука, оставляя за собой тонкий кровавый след, а отец только добавляет, хорошенько замахнувшись для удара. Мать, что поспешила подняться следом за мужем, взвизгивает, прикрывая руками не сына, а собственное лицо, даже не пытаясь вмешаться.       — Я жду от тебя хоть каких-нибудь объяснений! Это ведь чья-то неудачная шутка?       Чонгук уже стоит на ногах, точнее практически висит, схваченный за грудки покрасневшими от подскочившего давления руками старшего, и даже не пытается открыть разбитый первым тяжелым ударом рот. Отец почему-то не кажется таким уж страшным или Чонгуку совершенно плевать на грядущие последствия. Очередная слеза скатывается по обветренной щеке, когда Чонгук медленно переводит взгляд на мать, которая просто поворачивается к ним спиной, продолжая прятать лицо сырыми руками. Странно, но парень рассуждает о том, что она не успела вытереть их, и что это просто не могут быть ее слезы.       — Бесполезный отброс! — орет мужчина, ощущая недостаток внимания к себе и швыряя сына к кровати, чтобы замахнуться в очередной раз. — Я выбью из тебя эту дурь!       После нескольких ударов Чонгуку кажется, что его жизнь проходит оставшийся отрезок буквально в этот момент и готовится закончиться. Грудь и щеки горят от ударов, а горло содрано от воплей, потому что он все же чувствует эту боль, теперь и физическую. Белое покрывало пачкается слюнями и кровью, а на фоне, откуда-то из сумки, играет до смешного спокойная мелодия мобильного Чонгука. Мужчина воет от раздражения и, добыв его, швыряет в стену, разбивая повешенную рамку с очередной грамотой сына.       — Тебе конец, если на моей работе об этом узнают… — отец произносит это непривычно тихо, но намного устрашающе, чем его неконтролируемые удары. — Ни ногой из дома, ты слышишь меня?       Чонгук чувствует, как медленно заплывает левый глаз, и как во рту жидкость мешается с кровью. В груди разгорается болезненное пламя и практически отнимается правая рука, которой он старался прикрыться от бесчисленных ударов. Сидя на полу, Чонгук не слышит, как родители оставляют его одного, а медленно складывает события в общую неприглядную картину и медленно теряет сознание. И на его закате приходит к выводу, что больше ни в чем не находит смысл.       Проснувшись утром от страшной ломоты по всему телу, Чонгук пробует открыть глаза. Он кряхтит, пытаясь пошевелиться, и понимает, что прирос к одеялу корочкой запекшейся крови, отдирает ткань с тихим недовольным шипением и пытается встать, что, естественно, не удается с первого раза. Ему больно дышать, моргать и элементарно быть. Больно, но далеко не так, как вчера. Сегодня уже все не так, как всего одну ночь назад. Он знает, что не нужно спешить, что никто не ждет его за обеденным столом и что ему ничего не будет за несделанную домашку. Чонгук не понимает, что чувствует на этот счет, но ему хотя бы все равно.       Израсходовав все силы на водные процедуры, парень грузом падает на постель, оставляя под собой огромное мокрое пятно. Кажется, он спит еще несколько часов, а когда открывает глаза (насколько это было возможно), то на часах уже за полдень. Птицы отвратительно щебечут за окном, лишний раз напоминая, какой Чонгук неудачник. Он и не забывал. В голове снова возникает образ Намджуна, его последние слова, абсолютно нечитаемый взгляд и давящая тишина, и Чонгук позволяет себе еще немного поплакать, уткнувшись разбитым лицом в подушку. Кожу щиплет от слез из-за множества ранок, а сердце ноет куда сильнее ушибленных ребер. Или может Гуку только так кажется, но опять же, какой смысл разбираться.       Следующую пару часов Чонгук неспеша собирает свои вещи. Столько, сколько способен унести прямо сейчас на своих двоих. Облачившись в огромную безразмерную худи с глубоким капюшоном, темные драные джинсы, легкие неприметные кеды и, повесив на ухо черную маску, внимательно осматривает свою комнату, которая была ненадежной крепостью так неприятно долго. Она совсем не кажется своей, словно вот-вот сейчас вернется настоящий владелец, поэтому нужно отсюда скорее убираться. Что Чонгук и делает, не сомневаясь больше ни секунды.       На лестнице он неожиданно сталкивается с угрюмой матерью, держащей в руке небольшую аптечку. Они смотрят друг на друга не больше трех секунд, прежде чем она берется рассматривать сумку, что висит у сына на плече.       — Чонгук…       — Ты все равно позвонишь ему, даже если я попрошу этого не делать? — Чонгук звучит уверенно и почти безразлично, даже для обычного разговора делая усилие, и не знает, что женщина заглядывала ночью проведать его. — И с этим, — кивает на аптечку и продолжает свой путь мимо матери, — ты немного опоздала.       Он не может смотреть ей в глаза. Ему не нравится, что приглушенные эмоции снова готовы взорваться обидой. Чонгук устал и больше не хочет плакать, поэтому прикусывает разбитую губу и выходит из дома, тихо прикрыв за собой дверь. Его не преследуют, и он внушает себе, что чувствует от этого только облегчение.