Под Мостом

— Очень неплохо, Джон. Ты поймал этот звук, теперь просто сделай чуть точнее и собранней, чтобы звучало остренько, надеюсь, ты понимаешь, о чем я, — послышался в наушниках голос Энтони Кидиса.       Они уже сутки сидели в звукозаписывающей студии. Чед мирно сопел на диване, свернувшись в неправильную фигуру, Фли вышел за едой в кафе неподалеку. Работа шла только между Тони и Джоном. Они понимали друг друга с полуслова и даже когда Кидис говорил странными, неподходящими словами, Фрушанте знал, что надо делать. Остальные же участники группы обычно сердились и не понимали, что же всё-таки вокалист от них требует. Поэтому обычно, когда работа начиналась с гитарной партией, все либо уходили, либо засыпали, потому что та связь, которая была установлена между вокалистом и гитаристом, была священна и никто ее не понимал. Да и не больно хотелось. — Да, Тони, я все понял. Нам плёнки хватит? — ответил Джон, откинув выбившийся из неаккуратно собранного хвоста локон, и уже поставив пальцы на гриф. — Да, тут еще очень много, не парься. Поехали, — голос Кидиса оборвался и плёнка закрутилась. Гитара зазвучала.  — Стоп, стоп, стоп! — голос в наушниках прервал игру, — Очень хорошо начал, но я сейчас только услышал, что в 45 такте… Эм… Который начинается с затакта, понимаешь, где? — Да, да. — Вот… Там с басом идёт какая-то фигня. У Фли там си-минор, а у тебя нота идет в диссонанс. — Ааа, понимаю, понимаю, я могу просто тонику сыграть, чтобы особо не выдумывать, — вдумчиво произнес гитарист, взглянув на криво написанные ноты. — Пробуем. Поехали, — Тони, привычно сидевший за режиссерским пультом, откинулся на спинку кожаного кресла. Плёнка закрутилась.       Джон действительно был находкой для группы, с ним они приобрели то самое звучание. Он изначально всех поразил своим знанием партий, а после, еще и умением подстраиваться и играть очень сочно и эмоционально. Все моментально его полюбили, как поклонники группы, так и ее участники. Джон Фрушанте и внешне был очень мил. Когда он улыбался, всем тоже хотелось расплыться в улыбке. У него было невообразимо доброе выражение лица, которое не терялось даже тогда, когда его по-детски большие глаза пытались быть сердитыми. Злой Джон — это всегда было уморительным зрелищем. Человек, который по определению не может быть таковым, пытался сделать грозное и коварное личико. Смех.       Грустный Джон — это было нечто совсем другое. Когда он грустнел, казалось, любой человек на этой планете был готов сделать что угодно, лишь бы снова увидеть солнечную улыбку, сменяющую соленые слезы и трясущиеся губы.  — Хорошо, но хочется лучше. Так, ладно, выходи, перерыв, сил моих больше нет, — с усмешкой произнес Тони, в шутку закатывая глаза.       Фрушанте зашёл в режиссерскую будку, дверь за ним глухо хлопнула. Выглядел он неважно. То ли из-за снова начавшихся проблем с наркотиками, то ли из-за записи длиной в сутки, но факт оставался фактом, ему был необходим здоровый сон. Под глазами появились впадины, лицо стало бледным, веки закрывались от желания упасть в сон. Тони кинул черную пластиковую ручку в Чеда и тот, недовольно фыркнув и раскрыв глаза, подсел к столу. Фли, который только что, позвенев связкой ключей, вошел, поставил бумажные пакеты с едой на стол и принялся спешно их разрывать, раздавая ребятам бургеры. Все оживились.       Тони единственный не казался уставшим. Он всегда выглядел прекрасно. Кидис носился из одного угла студии в другой, отвечал на поздние звонки, постоянно без умолку болтал о каких-то глупостях, но всем это нравилось и ничуть не раздражало. Участники группы уже давно привыкли к такому Энтони Кидису. Суетливому, веселому и очень интересному. Казалось, он мог бесконечно говорить обо всем на свете. Не было темы, на которую у него бы не нашлось увлекательной истории.       Джон уселся на пол, схватил бутылку колы и с шипением со стороны газировки открутил крышку. Начать разговор о уже записанном материале, и планах на следующие записи было правильным решением, поэтому эту тему поддержали все.  — Так, тогда сейчас мы дозапишем эту песню, и по домам, — подытожил Энтони, — А то у Джонни синяки под глазами уже разноцветные, — сказал он с набитым ртом и нежно взглянул на Фрушанте, который смог выдавить из себя только слабую улыбку краем губ. Все разошлись по местам и принялись за работу. В погоне за отдыхом, работа у ребят шла быстро и качественно.  — Отлично. Чед, я думаю, это даже не нужно переписывать. Мне все понравилось. Вы как думаете? — вокалист вопросительно повернулся к Фли с Джоном.  — Ну не знаю, разве что момент перед припевом, я бы переписал отдельным куском, а потом можно его вклеить, — ответил Фли.  — Мда, думаю, ты прав. Так и сделаем, — Тони развернулся к пульту, и озвучил в микрофон, -Чед, момент перед припевом последний раз, отдельно. Поехали.       Чед устало закатил глаза, и снова взялся за барабанные палочки. — Все! Есть!

***

      Запись на сегодня была окончена и уставшая ритм-секция, поспешно попрощавшись со всеми, разъехалась на такси по домам. В студии остались двое. Стало тихо, но тишина не давила. Мерное жужжание тусклой лампы над столом, быстрые тяжелые шаги Энтони. -Тони, — скромно окликнул Джон. Кидис носился по студии, и подготавливал все оборудование к завтрашней записи. Удивительно, как у него на это хватает сил после такого трудного дня. — Ага? — он повернул голову, руками сматывая провода в огромный черный клубок. — Я кое-что написал тут, я… Может, ты хотел бы, — он замялся, и уже собирался пожалеть о сказанном, но Тони улыбаясь ответил: — Джон, я всегда хочу тебя послушать. Давай! — и он улыбнулся так искренне, что Джон абсолютно забыл про все переживания.       Перед его глазами был только очаровательный Энтони Кидис, с его идеальной белоснежной улыбкой, с вечно улыбающимися черными глазами и красивыми шелковыми волосами.       Тони сел на свое привычное место за пультом, а Джон направился в комнату записи. Дверь снова глухо хлопнула.       Гитарист сел на красный ковер, взял свою идеально отполированную гитару, поставил руки в нужное положение на середине грифа и начал наигрывать мелодию. Тони даже привстал из-за пульта, внимательнее вглядываясь сквозь мутное стекло. То, что этот гений сейчас воспроизводил, ударяя по струнам, было прекрасно. Музыка лилась, а Джон, опьяненный игрой, абсолютно забыл про существование кого-то, смотрящего на него, забыл свое имя, забыл про то, что он существует, забыл про звезды, забыл дышать. Он был не здесь, не в студии. Он был в своем параллельном мире, где человек состоял из музыки, свободы и отрешенности от забот.       Он легко переставлял пальцы, и даже с закрытыми глазами ни разу не промахнулся. Джон относился к гитаре, как к девушке, с вниманием и нежностью, а она отвечала ему покорностью и магическим звучанием. Струны вибрировали под его пальцами, красиво вытягивая ноту за нотой. Когда мелодия кончилась, Тони, все еще находящийся в состоянии близком к гипнозу, очнулся и медленно начал аплодировать, постепенно хлопая все сильнее и эмоциональнее.  — Джонни, это гениально… Это… Должно быть в альбоме. Завтра мы запишем это. У тебя есть партитура? — воскликнул, запинаясь от восторга, Тони. — Да, есть недоделанная партия, — скромно ответил Джон, с лицом кота, только что поймавшего и съевшего канарейку. Он был явно горд и доволен собой, хоть и старался не подавать виду.       Фрушанте всегда был очень скромным. В детстве его никогда особо сильно не хвалили, никто не был в нем заинтересован. Конечно, ему доставалась родительская любовь, но это были ничтожные подачки, которые не позволяли назвать маленького Джона счастливым и как-то по-особому любимым ребенком. Когда Джонни пошёл в школу, он быстро нашел друзей, потому что, хоть и был скромнягой, был достаточно интересным и его всегда было занимательно слушать.  — Ты действительно очень талантлив! Не знаю как правильно это объяснить, но я чувствую связь с тобой. Порой, она мне непонятна, но тем не менее она есть, — с горящими глазами произнес Энтони.       Уши загорелись, нос дернулся и Джон прикрыл лицо ладонью, но собрался с мыслями и выговорил лишь еле слышное: — Спасибо… Ты тоже…       Через полчаса они закрывали студию. Джон стоял возле выхода и курил. Невообразимое блаженство. Работа закончена, ты выжат физически и выжат морально, но ты счастлив. Чистое ночное небо поблёскивало далекими звездами, уличный подвесной фонарь, (удивительно, что такие еще остались на улицах города) раскачиваясь, светил на дорогу. Ночная прохлада приятно разливалась по всему телу, вызывая редкую дрожь, а сигарета медленно тлела. Стоять бы так вечность. Вот бы эта ночь никогда не кончалась. Хотелось запомнить каждое мгновение, каждый шорох, каждую мысль.       Наконец, заевший замок поддался, и Тони высунул ключ из засова, кинул его в карман и спустился по крыльцу.  — Увидимся завтра, — Тони обнял его, и в ноздри Джону ударил вкусный запах смеси легких сигарет и ягодного шампуня, которым пользовался друг. А друг ли? Хотел ли он считать его просто другом? Джон и сам толком не знал.       Гитарист долго наблюдал, как Кидис уходит в ночь, и как его периодически освещают холодным светом уличные фонари. Когда он вовсе превратился в точку, Джон выкинул сигарету, потушил ее носком кроссовки, сел в машину, стоявшую возле студии, вставил ключ зажигания и нажал на газ. Он ехал по пустым улицам с открытыми окнами. Ночной ветер приятно обволакивал лицо, отдаваясь тихим гулом в ушах. Не торопясь, Джон поменял кассету, поставив Led Zeppelin IV. Заиграла Black Dog. Одна из любимейших. Джон начал тихонько подпевать. Пел он хорошо, хотя этого и не признавал, невзирая на то, что об этом ему много кто говорил. — Hey, hey, mama, said the way you move gonna make you sweat, gonna make you groove, — подпевал парень мощному вокалу Роберта Планта.       Много кто вырос на Led Zeppelin и пусть Джона куда больше интересовала панк-сцена, зеппов он любил. Многими кумирами мы обязаны как раз этой лютой компании. Кудрявый светловолосый бог, идеально двигающийся на сцене. Самый очаровательный гитарист и поклонник Джека Даниэлса, которому больше всех на свете идут пальто. Миловидный, добрый басист, в игру и внешность которого невозможно не влюбиться. Ну и конечно, один из величайших барабанщиков всех времен, который всегда выглядел как винни пух в шляпке. Они опередили свое время, с них стоило брать пример.       Джон припарковал машину возле подъезда, вышел, захлопнул дверцу, и медленным расслабленным шагом двинулся к входной двери, пиная носками кроссовок лежавшие на асфальте мелкие камни. В голове все еще отголосками звучал зепповский хит. Не хотелось ничего говорить или делать, слишком вымотал сегодняшний день. Он поднялся на этаж, открыл дверь своей квартиры, снял обувь и бросил слишком легкую для сегодняшней погоды олимпийку на тумбочку. Джон прошел к старому дивану и упал на него. Диван скрипнул под весом гитариста и Фрушанте перенесло назад в дни, когда Кидис беспардонно стучался к нему в дверь посреди ночи, когда сонный Джон открывал ему дверь, а тот порывисто обнимал его и прыгал на тот самый скрипучий диван, восторженно говоря: — Фру, ты просто не представляешь, — говорил Кидис быстро, размахивая руками, — я тут такое написал, ты должен послушать! — А я тут так великолепно спал, — язвил Джон, но все же садился рядом с другом и слушал витиеватые и абстрактные наброски текстов новых песен.       Постепенно в руках Джона появлялась гитара, на столе кружки с чаем или с чем покрепче и квартира наполнялась тихими мелодиями. Такие посиделки могли длиться до самого утра и их результатом зачастую становились лучшие песни.       Внезапно стало так одиноко. Хотелось вернуться в студию, горячо обнять Тони, снова начать играть и не думать ни о чем. Это было бы отличным способом отвлечь себя от вновь вернувшийся зависимости.       Джон знал — легче не будет. Через несколько минут начнется бой. Смертельная схватка в которой до конца не известно, кому достанется победа. Борьба его здравого и трезвого разума и незаконного вещества, лежащего в верхнем ящике комода в его маленькой кухне. То вещество, которое доставит самое большое удовольствие, которое способны получить человеческое тело и разум.