Под Мостом

      Джон бездвижно лежал на старом криво застеленном диване и прожигал взглядом выбеленный потолок. Настенные часы мерно тикали. Это все больше было похоже на жестокую пытку. В настежь открытое окно задувал холодный осенний ветер. Он вскидывал занавеску, и тарабанил форточкой о стену своими вольными потоками, не давая забыть о своем существовании. Было темно, и только четкая полоса яркого и холодного лунного света выливалась на паркет, возле дивана, где лежал человек, который вел кровавую схватку с самим собой.       Она была вовсе не снаружи. Внутри него здравый смысл терзал желание, а желание, в ответ, коварно измывалось над здравым смыслом. Оно втыкало в него копья, ранило, царапало, и Джон чувствовал эту почти физическую боль. Эта борьба была с самим собой, что есть самое страшное. Никто не придет на помощь в одолении самого себя. Это Джон Фрушанте дрался с Джоном Фрушанте. Это были разные люди в сущности, но наяву, один человек. Когда он снова и снова возвращался к этой мысли, вовсе терял контроль, заходил в окончательный тупик. В таком состоянии легко можно натворить непоправимых идиотских поступков.       Момент, когда понимаешь, насколько ты слаб перед могущественным существом окружающего тебя мира. Знаешь, что навредишь себе, что не сможешь это остановить, что дороги назад не будет и дверь в нормальную светлую жизнь закроется для тебя навечно. Но ты беспомощен. Отчаянно борешься, отдавая в бой последние силы потрепанного организма, но надежда все стремительнее сгорает ярким пламенем боли, превращая тебя в бесполезный кусок дерьма, не совладавшего со своей же жизнью. Как мы одновременно властны и не властны над своей судьбой, удивительно.       Джон медленно предпринял попытку встать с дивана. В глазах потемнело, тело затряслось и пришлось обратно на подушку. Подождав еще несколько минут (а возможно и часов, счет времени был давно потерян), снова попробовал подняться. В этот раз сравнительно успешно и теперь парень сидел на краю дивана, опустив голову в пол и потупив взгляд. Не спеша, он надел стоявшие возле дивана махровые тапки на босые замерзшие ноги. Тело болело, суставы ныли, а кости хрустели при каждом движении. Всего 21, а собственное существо уже так предает. Организм буквально из последних сил, срывая голос, кричал о том, что нужен отдых. Физический и желательно моральный. Но даже при огромном желании Джон не мог с этим ничего сделать. Одна навязчивая мысль сменяла другую и так снова и снова по бесконечному адскому кругу битвы с собой и голосами в голове.       Закрыв окно, ветер из которого уже проморозил всю квартиру, он побрёл в ванную комнату, по пути ударившись плечом о дверной косяк. В коридоре Джон чуть не упал, но еле-еле восстановив равновесие, пошел дальше. Дойдя до двери в ванную, он щелкнул выключателем на стене по правую руку и ввалился туда. Тусклый свет больно резал по глазам, заставляя сощуриться. Над раковиной висело овальное зеркало, все заляпанное пятнами зубной пасты. Никто их никогда не смывал.       Изнеможенный собой же Джон взглянул в мутное отражение. Из зеркала на него смотрел не беззаботный мальчик, живший мыслями о том почему лягушки квакают и почему овсянка такая невкусная. Не подросток, которому было абсолютно наплевать на будущее и единственной заботой были билеты на концерты и красивая девчонка из параллельного класса. На него смотрел измученный парень, цвет лица которого стал бледно-серым, появились синяки под глазами, губы побледнели и потрескались, болезненно выпирали скулы, а от былого пылкого румянца на щеках и след простыл. Джон прожил всего ничего, но до белой надписи THE END на черном фоне, казалось, оставался один шаг.       Стало до горечи в горле обидно. К глазам подступили слезы, нахлынули ненависть, негодование, обида, безысходность и злость одновременно. Лицо сморщилось, а на кафельный пол начали падать соленые капли. Джона затрясло, и в порыве бесконтрольного гнева он ударил кулаком по зеркалу. Зеркало издало жалобный громкий треск, и осыпалось в раковину на миллион маленьких острых кусочков. Рука залилась алой кровью, и лишь спустя несколько мгновений, отойдя от шока, Джон коротко завыл. Но никакая физическая боль не могла перекрыть или заглушить то, что он чувствовал внутри.       Медленно, с тихим плачем он опустился на пол и, сев в угол рядом с раковиной, обхватил руками колени. Кровь пачкала почти новые бежевые брюки, покупкой которых он так недавно хвастался друзьям. Какое милое воспоминание, мать твою. Джон уткнулся в колени. Плакать больше нечем. Только жуткая боль в груди и жуткое ощущение в голове.       Это чувство в голове очень тяжелое и будто заполняет собой всю черепную коробку. Оно тянет вниз к земле, все ниже и ниже. Оно словно хочет закопать тебя под грунт, раздавить и выжать до последней капли. Иногда оно начинает скрестить о виски, а иногда и вовсе решает попрыгать из угла в угол, ударяясь и вызывая ужасный гул, от чего голова раскалывается на множество частей.       Джон начал вспоминать яркие моменты своей, как ему сейчас казалось, ничтожной жизни.       Прослушивание в Red Hot Chili Peppers. Восторг участников от его виртуозной игры и собственный восторг и мандраж от предстоящей работы с кумирами бурной юности.       Собственное сердитое выражение лица с сведенными бровями и обидой в груди в моменты, когда остальные участники называли его «малышка Джонни» из-за приличной разницы в возрасте. Как его щекотали ни с того ни с сего прямо на интервью и беззлобно подшучивали.       Улыбка Тони, та, которую не забыть даже стоя на пороге смерти. Белоснежная и лучезарная.       Шутки Чеда, всегда к месту и всегда самые смешные.       Долгие разговоры с Фли, простые и тяжелые. О смысле бытия или о маринованных огурцах. С ним всегда было о чем побеседовать.       Детство, родители в разводе, собственная виниловая коллекция и первая гитара.       Он невольно улыбнулся, но после заплакал с новой силой.       Стало обидно за все на свете, но в первую очередь, за собственную беспомощность. Хотелось уничтожить себя, убить, повесить, застрелить. Хотелось напиться таблеток и смотреть что будет после. Если вообще будет. Хотелось узнать есть ли другая сторона. Где все также, только нет проблем и свои ошибки и недостатки не гложут сознание.       Виновником всего этого была вещь, которая все еще мирно лежала в верхнем ящике комода и терпеливо ждала. Вещь, которая позволяла чувствовать себя бесконечно счастливым. Нет. Не позволяла. Заставляла. Заставляла думать, что ты лучше чем есть на самом деле. Заставляла мир быть красочнее и веселее. Но Джон не проиграет. Не дастся в коварные когти препарата.       Организм больше не мог выдержать такое количество эмоций и решил самостоятельно отключиться. Сильное головокружение, в глазах темнеет и тело валится на кафельный пол в полуобморочном сне.       Открытая дверь в ванную, тишина, тусклая желтая лампа, темный пустынный коридор с высокими потолками, слабый туманный свет, сочившийся от тонкой полосы на горизонте, начинающегося восхода, и спящий, свернувшись калачиком, Джон, лежащий под раковиной. Мирное сопение, будто ничего и не случилось.       В семь утра прозвенел громкий будильник в спальне. Джону было глубоко наплевать на него и он продолжил спать, прислонившись щекой к ванне. На улице засияло солнце, стало совсем светло, город медленно, но верно раскрывал глаза навстречу новому дню. Птицы начали звонкую перекличку, дети стали выбегать из домов, стараясь не опоздать на уроки и по дороге доедая бутерброды. Будильник, надрываясь, продолжал дребезжать. Растолкать Фрушанте смог только очередной звонок от Тони, после которого следовало голосовое сообщение, наполненное множеством искусных матов и проклятий. Джон нехотя приоткрыл глаза и придерживаясь руками за бортик ванны, поднялся на ноги. Голова все еще была тяжелой и очень сильно болела. Гитарист потер лоб, посмотрелся во все еще не отвалившийся кусок зеркала и живо отдернул ладонь ото лба, когда заметил, что вся рука покрыта запекшейся кровью, а на лбу теперь тоже кривая кровавая полоса. Ноги были будто свинцовые. Пересилив желание лечь на пол и умереть, он двинулся в кухню заглушить жажду. Приподнявшись на носочки и дотянувшись до стакана, чинно располагавшегося на верхней полке, он начал набирать в него воду из-под крана.       Время текло поразительно медленно. Стакан набирался долго, и Джон засмотрелся в окно, где соседка развешивала белоснежные простыни. На секунду он успокоился, но почувствовав воду, переливающуюся через края стакана на его запястье, дернулся и с жадностью выпил все, параллельно закрывая кран с водой. Капли падали на его футболку, приятно холодя тело.       Следующий звонок от Энтони прозвенел тогда, когда Фрушанте допивал последнюю каплю из граненого стакана. Вспомнив, что он, оказывается, играет в группе, Джон метнулся к телефону в коридоре, напрочь забыв про головную боль. В следующую секунду Джон услышал истошный гневный ор Тони, но он был рад его слышать. Он с упоением слушал голос этого человека, ему не хотелось кричать на него в ответ, он был готов слышать угрозы и обзывания, лишь бы слушать этот голос, который всегда выбивал его из одиночества. — Джон, ублюдская ты морда, Фрушанте, ты довёл меня! Что за нахер? Я звонил тебе раз двадцать! Мы все ждем тебя здесь больше трёх часов! Ленивый ты придурок, поднялся и галопом едешь сюда, ты меня понял? Еще раз ты позволишь себе проспать и я тебя… Из группы выгоню, вот! Я просто не понимаю, как можно быть таким безответственным?! Что должно было такого случиться, чтобы ты себя вел как сучка последняя? — орал, не скупясь на нецензурные выражения, вокалист. — Тони, прости меня, я просто… — он запнулся, но собравшись, соврал, — Забыл поставить будильник. Прости ради бога, я буду через полчаса. — Если тебя не будет здесь, на этом самом, мать его, месте, через тридцать минут, Джон, я за себя не ручаюсь, — уже мягче отозвался Кидис, но угрозу в голосе не потеряв.       Гитарист повесив трубку, метнулся в ванную, стараясь обойти осколки стекла на кафеле, скинул с себя одежду, бросил на пол и забрался под теплую струю утреннего душа.       Стоять лицом под струей теплой воды и осознавать, что победил в этой жуткой ночной борьбе, вот что было действительно приятно. Все, что должно было лежать в верхнем ящике комода, так и осталось лежать там. — Ты молодец, — сказал Фрушанте сам себе.       Очнувшись от сладкой мысли победы и вспомнив угрозы вокалиста, Джон полностью намылился и поспешно смыл с себя пену. Закутавшись в мягкое зеленое полотенце, он мигом побежал в спальню, где стоял шкаф с его одеждой.       Подойдя к дверкам, он вдруг вспомнил, как Кидис порой одалживал у него его футболки, а когда возвращал, они пахли им. Джон знал этот запах, и готов был чувствовать его вечно. Иногда он зарывался носом в одну из таких возвращенных футболок, и не носил ее в прачечную еще очень долго, пока весь запах не выветривался.       Вот и сейчас, Джон взял футболку, которую Кидис особенно любил. Бежевая, с обшитым черной тесьмой воротом. А внизу, у края было маленькое кофейное пятнышко, которое случайно поставил Тони, когда они пару месяцев назад зашли куда-то выпить по кружке кофе после посещения картинной галереи. Пятно не делало футболку менее привлекательной, напротив, придавало шарма воспоминаний. Кое-как натянув сверху теплую, колючую клетчатую вязанную кофту и надев широкие светлые джинсы, Джон побежал обуваться. Завязав свои любимые синие конверсы и схватив олимпийку, брошенную вчера в коридоре вместе с ключами от машины, он выбежал из квартиры. Захлопнул дверь и понесся по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки сразу.       Выбежав на улицу, Джон нажал на кнопку на ключах. Машина поприветствовала его коротким писком. Сев в авто, он, позабыв пристегнуть ремень безопасности, вставил ключ и вдавил педаль газа в пол. Машина понеслась.       Нарушив тысячу правил, чуть не сбив женщину, обгоняя всех с неприличной скоростью в 130 километров в час, Фрушанте, слава богу, никого не сбив и, слава богу, не убившись сам, доехал до студии. Оставив машину на привычном месте, которое, в общем-то, для парковки автомобилей предназначено не было, он понёсся ко входу.