Под Мостом

      Свет в соседских окнах начал гаснуть, город ложился спать. Все люди забирались в тёплые, пуховые постели и засыпали, предвкушая новый день.       Джон все еще неподвижно сидел в темноте на подоконнике, закинув голову. Ему снова стало невыносимо плохо. Пакет вновь оказался в руках, а ужасно тяжелое чувство-в голове. Он отчётливо осознавал, что вряд ли победит и уже был настолько эмоционально истощён, что был готов удовлетворить свой больной искалеченный разум. От мысли, что он сдаётся, становилось тошно от самого себя. Хотелось выпрыгнуть из ненавистного тела, оставив в нём помирать чёрные мысли и тяжёлое чувство.       Среди ночи раздался звонок в дверь       Фрушанте вовсе не было страшно, что кто-то звонит в его дверь посреди ночи. Ему уже было наплевать, даже если его пристрелят. Напротив, гитарист с улыбкой на лице подставит тело под дуло огнестрела и добавит: «Нажми уже на курок, чувак, чего же ты ждешь?». Он продолжал сидеть на подоконнике, абсолютно не чувствуя тревогу. Раздался громкий стук, а за ним жалобное и тихое, настолько, что пришлось навострить севший от гитарных усилителей и шумных концертов, слух: — Джонни… Джонни, прости… Я вел себя как полнейшее мудило. Прости меня, пожалуйста. Открой, я точно знаю, что ты дома. Мне звонил Фли, — проговорил голос, который гитарист узнал бы где угодно, и вновь, уже тихий, робкий стук костяшек пальцев по двери.       Джон не сдвинулся с места. — Я прошу тебя, открой. Ты же знаешь, какое я вспыльчивое чучело, — с нескрываемым волнением произнес голос.       Немного подождав, Фрушанте медленно слез с подоконника и двинулся к двери.       Поворачивая дверную защелку, он уже успел состроить лицо «ну и что ты тут забыл?». Дверь распахнулась и в квартиру влетел Кидис, бросаясь обнимать гитариста. — Боже, солнце мое, ты живой… Ты почему не открывал так долго? Я уже себе навыдумывал такого. Думал, ты помер тут, — тараторил он и так крепко сдавливал Джона в объятиях, что тому стало абсолютно нечем дышать.       Хотя он точно не знал от чего не может дышать. Толи от Энтони, своим телом давящего на солнечное сплетение, а руками обвившего шею, толи от нахлынувших чувств к человеку его обнимающему.       Наконец, Кидис, удостоверившись, что Фру жив и состоит из плоти и крови, отпрянул и заглянул ему в лицо. — Джон, мне звонил Майкл. Извини меня. Я просто… Я не знаю что на меня нашло, я не хотел тебе сделать плохо. Давай ты объяснишь, что с тобой произошло, я попробую помочь, — и вокалист оглянул Фрушанте с головы до ног, заметив в руке прозрачный пакет с очевидным содержимым.       Выдержав паузу и поняв, что он не ошибся, уже зная ответ, спросил:  — Что это? Джон, я спрашиваю, что это? — и Энтони, чуть не плача, посмотрел в глаза гитаристу.       Поняв, что пакет был замечен, парень спрятал его в карман и постарался сделать лицо, будто совершенно не понимает о чем идет речь. — Джонни… — Тони посмотрел на него самыми нежными и печальными глазами, которые только мог сделать, — Не нужно этого делать. Не начинай употреблять, пожалуйста. Все же так было хорошо… — и он начала трясти его руку, как ребенок, впервые пришедший в детский сад, дергает за рукав мать, умоляя не оставлять его. — Я вовсе не… — попытался возразить Джон, но понял, что врать в этой ситуации уже глупо. — Джонни, эта дрянь уже лишила меня близкого друга однажды, ещё одного потерять не хочу. Я не позволю тебе, Джон, убить моего друга, — и он снова умоляюще заглянул в глаза Фрушанте.       Всё, что услышал из той фразы Джон, было «друга». Друга. Просто друга. Да, так и есть. Кому ты нужен, маленький Джонни? На что ты понадеялся? Ты просто очередной друг, не кипишуй.       Он виновато потупил голову. — Да понял я, понял. — тихо проговорил гитарист, все еще размышляя о слове «друг». Какое короткое, многогранное, иногда приятное, а иногда так сильно ранящее это слово — друг. — Выкинь это. Сейчас, — и кареглазый рывком вытащил пакетик из кармана Джона и побежал на кухню к мусорному ведру под раковиной. — Эй, Тони, что за шутки, отдай, — и побежал за ним, абсолютно забыв про боль.       Тони действовал на него как батарейка, которая моментально давала ему силы жить. Он поджигал его, потому что всегда был огнивом, которое раздавало людям улыбки, вдохновение и жизненные силы. Ему только стоило прийти, как состояние Джона делилось на до и после. — Нет, Джонни, не отдам, — и специально подождав пока гитарист добежит до кухни, при нём, выбросил пакет в мусор, — Вот так. Там ему и место, — он отряхнул ладони, и широко улыбнулся. — Ставь чай. И не смей доставать эту дрянь!       Фрушанте показушно вздохнул, всё еще держа в голове мысли о пакете, но всё же двинулся к кухонному буфету, в который залезал только когда у него дома был Кидис. Джон терпеть не мог чай, особенно зеленый, но всегда пил его вместе с другом, не произнося ни слова поперек. С Кидисом даже противный зеленый чай становился не таким уж мерзким.       Тони уже убежал в комнату и включил стереосистему (звук нажатия этой кнопки Джон знал так хорошо, что никогда бы его ни с чем не спутал). Через несколько секунд из комнаты послышался звук перемотки кассеты, а еще через несколько — красивый, бархатный, надрывной вокал Патти Смит.       У гитариста абсолютно не было настроения на эту заводную девчонку и он, закатив глаза, крикнул: — Не, Тони, поставь что-нибудь по мелодичнее. Comfortably Numb. Кассета слева на верхней полке, — и продолжил насыпать в кружки чай. — На самой верхней? — звонко отозвался на просьбу вокалист, поставив Патти на паузу. — Да, да, на самой.       Далее послышалась двигающаяся табуретка к стеллажу с кассетами и вдумчивое мычание Тони, пытающегося найти эту несчастную кассету Pink Floyd. Наконец, песня по заказу была найдена. Снова перемотка плёнки и такой уютный, уносящий с собой, разливающийся мурашками по всему телу, голос Гилмора. По коридору раздались тяжелые шаги и в кухню, пластично, плавно танцуя, под стиль песни, влетел Тони. Он начал смешно подпевать, и это вызвало у гитариста искреннюю улыбку, которая не наблюдалась на его лице уже очень долго. — Вау, дамочка, Вы умеете улыбаться? — пошутил Энтони, потрепав друга по волосам.       Джон думал о пакете. Не в плане, что он хотел, чтобы Кидис ушёл, а он обдолбался в хламину, нет. Думал о пакете его больной мозг. Сам же гитарист был несказанно рад приходу Тони, он был поистине счастлив и благодарен ему, за то, что тот отвлекает его, но мысли и чувства путались, разобраться было слишком сложно.       Тони, все еще смешно пританцовывая в ритм мелодии, открыл холодильник. Джон не залезал в него с того момента, как переехал в эту квартиру. В холодильнике, конечно, успело повеситься не одно поколение мышей. — Так, дорогой. Девочкам конечно нравятся худые, но, ты, прости меня, вообще чем питаешься? — и вопросительно повернулся к хозяину холодильника.       Никогда Энтони особенно этим не интересовался, но сейчас он отчётливо понимал, что Джон потерян. Ему было стыдно, ведь доселе он не замечал перемен в друге. Когда ему позвонил взволнованный Майкл и недвусмысленно намекнул на то, кто стал потенциальной причиной нервного срыва их гитариста, Тони был разочарован в себе. Он начал вспоминать, что Джон изменился. Угрюмый, задумчивый. Это длилось уже не неделю, не две, и даже не три. Поэтому сейчас, он готов был сделать что угодно, чтобы вернуть другу нормальное состояние. Он чувствовал вину. Вину в том, что был так слеп и невнимателен. — Ну, я особо дома не ем, — придумал оправдание Джон, хотя в общем-то, это была правда. Он любил заезжать в придорожные забегаловки и травить свой желудок всякой гадостью. — Ну конечно. Пойдем в магазин, купим тебе запасы клюквы до конца жизни, чтобы не голодал, — начал хохотать Кидис.       Зеленоглазый карикатурно сморщил нос и поджал губы, будто вот-вот расплачется. — Мама-а-а, я не хочу в магазин… — проныл Джонни. — Так, пещерное животное, вылезающее из норы исключительно по праздникам, одевайся. Я жду, — и с наигранной строгостью Кидис показал на дверь пальцем. — А уже час ночи, все закрыто, — довольно, скрестив руки на груди, произнес Джон, и уже думая, что выиграл, скорчил ехидное личико. — А ты не волнуйся, есть круглосуточный магазин. Он чуть дальше, но тем лучше — хоть иногда прогуляешься на свежем воздухе, — и Тони в точности повторил позу, тон и лицо Джона. — Чёрт! — тот топнул ногой, — Ладно, пойдем.       Пришлось прервать гипнотическую серенаду Гилмора, поставив его на паузу, ибо было нужно пойти за продуктами.       Они шли молча по ночным улицам города и оба курили. Было холодно, мороз разливался по телу, приятно взбадривая. Тишину нарушали лишь треск цикад и мерное шарканье подошв кед об асфальт. Где-то вдалеке проехал мотоцикл, разнося неприятный гул на километры вокруг. Но отчего-то даже этот шум не портил атмосферу мегаполиса, видящего десятый сон. Город спал и не видел таких завораживающе красивых вещей, как звёздное небо, как лунный свет, как тлеющая сигарета, как лицо Энтони Кидиса.       Все они были в неведение. Все они видели красивые сновидения, столь прекрасные в ночи и безобразные утром. Утром они открывали свои коварные лица и людям приходило понимание жестокой и серой реальности. Истину красоты простые смертные могли познать лишь закрыв глаза и очутившись на краю мира возле тихого благосклонного Гипноса.       Звёздное небо зачаровывало и топило в своем безграничном блеске мириады мерцающих точек. Чёрная матовая пелена была усыпана лампочками, светящимися разными цветами, и так успокаивающе сияющими. Они образовывали разные причудливые фигуры, то собираясь в кучку, то разбредаясь.       Почти все люди, смотря на ночное небо, видят ткань. Черное матовое длинное полотно. Джон же видел нескончаемое космическое пространство, которое таило в себе множество вопросов, которым суждено так и остаться без ответа. Неизведанное, что манило и тянуло к себе. Чёрный цвет был лишь показателем бездонности космоса, он уходил далеко-далеко и эту необъятность можно было ощутить только когда наступала ночь и в нём начинали виднеться давно обитавшие там тела — звезды.       Они зашли в небольшой придорожный магазинчик с красной неоновой вывеской над стеклянной дверью входа. Колокольчик приветствующие звякнул. Внутри было пусто. В общем, учитывая время, это вовсе не было удивительно. Только спящая за своим рабочим местом кассирша, звенящие люминесцентные лампы и рождественские песни, которые были абсолютно не к месту в середине сентября, но придавали этому месту странно приятную энергию. Сразу вспомнился рождественский мандраж, дурманищие голову дымные ароматические палочки с мандарином, камин, развешенные на нём носки, запах воска от горящих свечек, глинтвейн, разносящий аромат яблока, гвоздики и корицы по всему дому, ель, подарки. И сейчас, услышав Happy Xmas в исполнении Леннона, разносящегося тихой, уютной пеленой по всему супермаркету и заполняя все волшебством, Джон Фрушанте вдруг почувствовал себя по-детски счастливым. Рождество делает людей счастливыми.       Из мечтаний вырвал всхрап кассирши, которая, разбудившись дверным колокольчиком, села, и начала подпиливать ногти пилочкой, лежавшей перед ней. Казалось, это было её единственным занятием, помимо продажи товаров.       Кассирша была типичным образцом американки «in her middle twenties», думающей, что работа кассирши временная, а дальше её ждет Голливуд и отсутствие даже среднего образования ей не помешает. Синие тени, взъерошенные, собранные в неаккуратный хвост, высветленные (хотя правильнее было бы сказать выжженные) волосы, похожие на копну соломы, помада некрасивого розового цвета, красные, неопрятно длинные ногти. Лицо ее было на удивление симпатичным, но оно было так сильно испорчено дешевой косметикой и последствиями препаратов, что надежды на спасение не было, и физиономия вызывало лишь отвращение. Возможно, если бы эта девушка родилась где-нибудь на Манхэттене, в семье владельца какого-нибудь модного дома, то сейчас, скорее всего, её миловидное личико блистало бы на глянцевых обложках, а она сама носила бы ожерелья в много карат и дизайнерские платья. Да, несомненно она была бы красива и была бы предметом возжелания. Но нет, этой особе не повезло и она родилась, скорее всего, в каком-нибудь затхлом райончике Техаса, где, в основном, кроме валяющихся наркоманов на улице, домашнего насилия, сексизма, проституции и раннего алкоголизма, ничего нет. В этом все бедные районы Америки.       Тони, взяв тележку, с разбегу запрыгнул на нее и покатился по кривой траектории вглубь магазина. Джон, привыкший к подобным выкрутасам друга, спокойно зашёл следом.       Ожидаемо, первым делом они оказались у прилавка с алкоголем. — Даже не знаю, какой гитарист мне больше нужен, наркоман, или алкоголик — с серьезным видом выкинул Тони, в упор уставившись на прилавок. Джон шутки не оценил, но умоляюще посмотрел на вокалиста. — Ладно, я против полной абстиненции от удовольствий. Возьмем Джек Дэниелс, — и он потянул руку к верхней полке. — Не-е-ет, мне он не нравится, слишком пряный. Давай вино, — закапризничал гитарист. — Оу, да Вы, оказывается, неженка, мадам. Вино? Издеваешься? Тебе уже двадцать один, пора крепчать духом! — и Тони повторно потянулся за бутылкой виски. — Нет, ну Тони, я прошу тебя. Хочу вино — и гитарит потянулся за вином, поднырнув под руку Кидиса. Энтони в свою очередь закатил глаза, но всё же, вопреки желанию выпить чего-нибудь покрепче, положил в тележку взятую из джоновых рук бутылку галисийского Ribero del Duero.       Тележка двинулась дальше вглубь магазина. Кидис кидал внутрь всё, что ему казалось необходимым в повседневной жизни друга. Будь это коробка хлопьев, сливочное масло, пачка замороженной клюквы, или спагетти. Когда образовалась добрая половина корзины, Тони, облокотившись телом на ручку тележки и оттолкнувшись, поднял ноги и поехал в сторону кассы. На кассе их уже ждало дерзко жующее жвачку смазливое существо служившее быть кассиршей.       Она лениво пробивала товары, а касса, сопровождая каждый товар, издавала противный пищащий звук. Когда наконец все товары были пробиты, девушка спросила металлическим противным голоском, отвратительно растягивая гласные звуки: — Карта магазина есть? — и она посмотрела на Джона, которого от её взгляда как ошпарило. — Нет, нет, нету, — сообразив, ответил он. — Оформлять будете? — Нет, не будем, — с раздражением отозвался Тони.       Расплатившись, они вышли с пакетами на улицу. Холодный ветер вновь дунул в лицо.       Из магазина до сих пор тихо доносилась мелодия Have Yourself A Merry Little Christmas, оставляя в душе предвкушение праздника. Тони жестом остановил друга на середине парковки возле магазина, доставая из кармана пачку Marlboro.       Изящно поставив пакет с продуктами между ног, он закурил, не забыв поднести огонек зипповской зажигалки к сигарете, зажатой в зубах Фрушанте. Свет от красной жужжащей вывески, повествующей о названии супермаркета, красиво падал на лицо кареглазого вокалиста, которое сегодня было особенно прекрасно. Джон поднял голову и начал снова рассматривать звёздное небо. Оно тоже сегодня было особенно прекрасно. Всё сегодня было особенно прекрасно. То ли оттого, что Фрушанте чувствовал себя намного лучше, то ли оттого, что с ним был Энтони.       Они все также молча добрели до дома по одиноким улицам, по пути встретив только компанию панков, нетрезво кричащих песни Sex Pistols своими хриплыми, только что сломанными, голосами.       Один был толстенький и явно был заводилой, потому что дирижировал этим нестройным ансамблем, шагая спиной. Второй был поистине красив, высок и шёл тихо немного в стороне, докуривая сигарету. Его определенно что-то волновало, но лицо было спокойно, скорее всего от спиртного, или чего похуже, так приятно греющего его молодое неокрепшее тело. Казалось, ему было не больше семнадцати. Еще было два парня, которые были слишком пьяны, чтобы как-то охарактеризовать их образ. Они шли вместе, закинув руки друг другу на плечи. Еще было две девчонки, обе симпатичные, дистрофичного телосложения, одетые в черные рваные капроновые колготки и юбки. На одной была не по размеру огромная кожаная косуха, скорее всего отобранная у парня или отца, другая же накинула легкую джинсовку с парой нашивок. Девушки тоже курили, а одна, та что повыше, несла бутылку дешевого вина и иногда жадно отпивала из горла. Они подпевали, но та, что шла слева, безостановочно смотрела на парня, шедшего поодаль. Напрашивался вывод, что возможно у дамы чувства к этому молодому человеку.       Они подняли Джону настроение ещё больше, потому что были утрированно-характерной чертой времени, которое было так любо ему. Да, он понимал, что скорее всего, эти мальчики и пару девчонок в куртках с нашивками, с растрепанными волосами, криво подведенными черным глазами, слушающие Ramones, вместо алгебры, имеют проблемы с отвратительными ненавистными веществами, скорее всего они хамят родителям, бегают из домов через окна, пьют, но между тем, они символизировали свободу и богемную юность. Полную свободу. Абсолютную богему. Похуистическую юность. Это когда тебе настолько фиолетово на всё, что происходит, что ты без особого напряга можешь приравнять крупнейшую информационную войну к подорожанию сырных начос.       С другой, хорошей, стороны, будучи таким человеком ты лишён возможности и желания найти повод поволноваться. Тебя не волнует свое будущее, не волнует, что такое квадратный трёхчлен, тебе всё равно на своё здоровье, образование, других людей. Ты не волнуешься и живёшь в своё удовольствие, принимая от жизни только то, что кажется приятным твоему существованию. Кто-то скажет, что это бесполезное прожигание жизни, а кто-то скажет, что это называется «беззаботная счастливая жизнь». Это своего рода временный тотальный эгоизм, который имеет свойство уходить.       Зайдя в квартиру и поставив пакеты, хозяин квартиры оглянул коридор. Он уже не казался ему таким ненавистным. Даже не хотелось облить его бензином, а потом почти случайно уронить горящую сигарету. Как всё-таки Тони благоприятно влиял на него. Казалось, два часа назад Джон был готов устроить самосожжение, или пойти по стопам Есенина, ну, или на крайний случай, выпить стаканчик синильной кислоты. Однако сейчас, этот же человек чувствовал себя счастливым и воодушевленным как никогда. Спешно кинув вещи на тумбочку, Фрушанте рванул в комнату. Схватив гитару, он начал играть. Тони зашёл следом, и уселся на пол, напротив сидящего на диване гитариста. Что интересно, его игру всегда было увлекательно слушать. В ней было спрятано столько эмоций, чувств. Некоторым гитаристам вообще не рекомендуется играть в одиночку, потому что все слушающие засыпают на втором же аккорде. Но Джон, о, нет. Тут всё было полярно противоположно. Играя, он улетал, унося с собой слушателей. И сейчас, воспроизводя только что сочинённую мелодию, он восхищал Тони все больше.       Сначала Кидис просто с вниманием слушал, а потом начал подпевать, кое-где вставляя подходящие под ритм слова и на ходу сочиняя новую мелодию. Импровизация у этих двоих получалась отменно. В этом деле с ними мало кто мог бы посоревноваться. И сейчас, рождалась новая композиция. Сначала это будет просто набросок, потом он приобретет очертания, дальше текст, демо, репетиции, запись, и вот это уже хит, кассеты которого разлетаются как горячие пирожки. Композиция играет по радио и в магнитофонах. Потом эта песня будет играть в неубранных комнатах подростков, где стены обклеены постерами любимой группы. Они будут сидеть на полу и играть в денди, параллельно слушая бархатный голос Энтони Кидиса, витиеватую, эмоциональную партию Джона Фрушанте, неизменную точность и мощь Чеда Смита и фанковый напор Фли, который делает музыку невероятно сочной. Возможно это станет их любимой песней Red Hot Chili Peppers, но пока, это просто никому неизвестный поток мысли двух музыкантов, которые создают настоящую магию сидя в гостиной посреди ночи. — Это прекрасно, Джонни, — сказал Тони, восхищенно смотря на гитариста, выводящего чёрной ручкой на ладони только что сыгранные аккорды, дабы не забыть.       Вдруг Джон одёрнул руку, и еле слышно проговорил: — Вставай, пойдём, — и подскачил с дивана. — Да ну тебя, мне лень, не хочу. — Нет, вставай, — и он начал поднимать упиравшегося Кидиса с пола. — Да не хочу я, отвали. — Доверься мне. Поднимайся, — после этой фразы Кидис, не говоря ни слова встал.       Фрушанте схватил его за руку и повёл. Он вывел его из квартиры, и, даже не захлопнув дверь, повёл к пожарной лестнице. Что им двигало? Почему Тони пошёл за ним? Почему даже не спросил ничего? Они начали подниматься по холодной железной лестнице, ведущей на крышу. Джон с силой толкнул люк, и вот они оказались наверху. Рубероид, укрывавший крышу дома ещё не успел остыть после гревшего его целый день палящего солнца и был вполне теплым. Звезды поприветствовали парней игривым поблескиванием. Они были рады, что у них появились зрители, ведь многие этой красоты и вовсе не замечают. Джон повернулся к Кидису, в упор уставившегося на небо. Наивное выражение лица вокалиста, любующегося звёздами, вызвало у Фрушанте искреннюю улыбку.       Он лёг на крышу, и начал вдыхать ночной аромат, что заполнял все легкие, весь мозг, все тело. Ночь невероятно вкусно пахла. Тони робко подошёл и лёг рядом, положив руки под голову. — Как красиво, Джон… — шёпотом произнёс он. — Да, безумно… — Знаешь, я счастлив быть с тобой здесь. Очень счастлив, — он повернулся на бок, в упор уставившись на гитариста. В ответ было только молчание.       Джону было так чудесно, на глазах стали наворачиваться слезы. В них отражалось все небо. Он мог бы сейчас сказать Тони все. Все, все. Но не стал, а только тяжело вздохнул и положил ладонь совсем рядом с рукой друга, даже отдаленной мыслью не надеясь на обратную связь.       Вдруг он одновременно почувствовала тепло, разливающееся по всему телу, почувствовала холод, будоражащий все органы, сердце начало стучать так сильно, что казалось, выпрыгнет, оставив грудную полость. Рука Энтони Кидиса нежно опустилась в ладонь Фрушанте, и робко сжала его пальцы. Джону стало абсолютно нечем дышать от нахлынувших чувств. Лицо залилось краской. Эти новые чувства были совсем иные. Это было что-то неизведанное, что так хотелось попробовать, но было безумно страшно.       Он медленно в ответ сжал пальцы на руке Тони. Никто больше не сказал ни слова. Это было немое молчаливое обожание, которое обходилось без субтитров. Они просто неподвижно лежали на крыше дома держась за руки, вдыхая ночь, и наслаждаясь аурой друг друга. Джона терзало много мыслей одновременно. Хотелось залезть в голову Кидиса и узнать. Узнать все.       Начало светать. Крыша остыла, и лежать стало холодно. Только сжатые вместе руки были теплыми. Нет, скорее, они были не просто теплыми, они пылали. — Пойдем домой, Джонни, я замерз, — негромко произнёс Энтони. — Конечно, конечно. Пойдем, — все еще находясь в прострации и наслаждаясь происходящим произнес Джон.       Они зашли обратно в квартиру. Дверь всю ночь оставалась открыта.       Также молча ребята кинули вещи на тумбочку. Тони двинулся в комнату, а Джон сказал ему вслед: — Энтони, погоди, ты хочешь чай? — Зелёный? — Как и всегда. — С печеньем? — С сигаретами. — Буду, — и тепло улыбнулся, — что поставить дальше? — Nobody Home, если ты не против.       И они разошлись по комнатам. Один в кухню, делать чай, второй в гостиную, включать стереосистему.       Казалось бы, порой самый простой и короткий диалог бывает намного более важным, чем беседы длинною в жизнь. Слова способны сделать человека безгранично счастливым, ровно также, как и испепелить все его светлые трепетные чувства.       Далее послышалась перемотка пленки, и вновь Гилмор начал заполнять спокойствием и умиротворением всю квартиру, которая теперь казалась Джону наимилейшим местом на свете.       Чайник вскипел, кружки заполнились кипятком, раздувавшим пакетики с листиками успокаивающего напитка. Немного постояв, раздумывая, Джон взял кружки и медленно, во избежание выхода чая из берегов, понёс его в комнату, откуда доносились чудесные звуки. — Так, чай готов, — оповестил Джон уже спящего на диване друга, — ах, ну конечно, очень вовремя ты решил поспать.       Он, пытаясь сделать это как можно тише, поставил кружки на столик и поправил упавшую на пол руку Кидиса. Укрыв его голубым пледом и удостоверившись, что ему удобно, Джон выключил свет, взял бутылку купленного испанского вина, сел на подоконник и достал сигареты. Чиркнула зажигалка и заструился красивый пластичный дымок с раскаленного кончика свертка табака. Снова Джон сидел на подоконнике, запрокинув голову, поджав ноги и иногда делая новую спасительную затяжку. Через несколько минут пустого наслаждения никотином и созерцания потолка, он с силой открыл бутылку и отпил. Алкоголь приятным теплом разлился по всему телу, отдавшись легким внутренним толчком по вискам. Стало ещё спокойнее.       Красное солнце уже пробивалось через чёткую полосу горизонта. Становилось светлее. Начинали виднеться белоснежные простыни, развешенные соседкой, стал виден соседний дом, спящие в рядочек высоко на проводах голуби, гревшиеся друг об дружку, блестящие машины, клён, растущий прямо по середине двора-колодца в котором жил Джон и все его соседи. Дети любили забираться на самую верхушку и подглядывать в окна. Управление квартала хотело его срубить, но все жильцы заступились за дерево и подняли настоящий бунт. Клён был спасён, и рос прямо на брусчатке. Сейчас желто-красный, каждое время года он менялся. Рельефные листья укрывали землю вокруг, а на ветках все еще красовались самые сильные и упорные листики, так отчаянно державшиеся за дерево и борющиеся с наступающими холодами.       Спокойствие и блаженство сменили мысли о пакете. Ни разу за ночь Джон о нём не вспомнил, но сейчас ему вдруг стало так тоскливо. Просьба Тони теперь значила намного больше, чем просто нежелание гробить жизнь.       Фру тихо, на носочках, стараясь предотвратить привычное скрипение пола, подошёл к дивану, и уселся на корточки прямо напротив умиротворенно спящего друга.       Красивый огненный восход уже разыгрался во всю свою мощь, и тепло освещал белые стены и загорелое лицо спящего ярким, но мягким оранжево-розовым светом. Его черты лица стали намного чётче. Теперь гитарист мог разглядеть его тонкую линию губ, элегантный прямой нос, закрытые веки, от которых так пышно завивались чёрные, как уголь ресницы, темные, красиво выгибающиеся брови, блестящие, до безумия прямые, шёлковые волосы, ниспадающие на плечи бесконечными струями, скулы, острый подбородок. Джона всегда любил рассматривать людей, но лицо Кидиса было настолько безупречно, что хотелось не просто смотреть, хотелось дотронуться до него, провести рукой по губам, дотронуться до румяных щёк, взъерошить и сразу пригладить волосы, как бы извиняясь за нарушение идеала. Джон сидел так около часа, а может и больше, его это не волновало.       Он любовался и не желал прекращать. Стараясь сделать это как можно тише, Джон протянул палец к его лицу и ощутил горячее дыхание. Он улыбнулся и положил голову на диван, всё еще ощущая выдохи на ладони.       Можно быть уверенным, если бы не накопившаяся усталость из-за тотального эмоционального истощения организма, Джон мог бы просидеть так всю ночь, а то и всю жизнь.       Наконец, когда тело осознало, что это наилучшее время для отдыха, а мозг устал и отключил весь негатив, так и сыплющийся на голову гитариста последнее время, Джон улегся на прохладном полу возле дивана, обхватил себя за ноги и погрузился в глубокий спокойный сон.