Под Мостом

      Трясясь от волнения как осиновый лист, Фрушанте взбирался по кривой каменной лестнице, ведущей на второй этаж к маленькой и очень уютной звукозаписывающей студии.       Заходить было страшно. Намного страшнее, чем прыгать с парашютом, бежать до туалета ночью по темной квартире или оказаться в отрезвителе в пять утра, напрочь не помня события последних часов. Немного постояв возле двери, отделанной пошарпанной искусственной кожей, потирая от волнения ладони, Джон проскользнул в помещение. Как только дверь захлопнулась, послышался ожидаемо циничный возглас Тони, который во все стороны размахивал руками с лицом, полным упрека и негодования. — Явление Христа народу! А вы рано сегодня, сударь. Как спалось? Вы готовы начать запись? Все уже готово к вашему приходу! — непривычно громко кинул он, грозно смотря на вошедшего. — Ну ты дал, Джон, конечно. Предупреждать надо, сукин сын, — с не менее гневным настроем, но уже тише проговорил Чед.       Майкл молчал. Он в упор смотрел на израненную руку и красные отекшие глаза пришедшего гитариста. Выглядел он, мягко говоря, плохо. Если бы нужно было описать состояние Фрушанте одним словом, Фли бы выбрал «изнеможенный». Такой вид в принципе не был свойственен Джону, но басист, видимо, был единственный, кто это заметил. Фли всегда был очень чутким. Он мог замечать мелочи, которым другие и вовсе могли не придать и значения. Даже в музыке всегда очень чётко подстраивался, потому что замечал все, что происходило вокруг. Каждый звук, гармонию. Поэтому Джон никогда не боялся изливать душу Майклу. Он доверял ему, ведь они похожи. Оба чувствительны к внешнему миру, от обоих сложно что-то скрыть.       Басист не стал доконать интересовавшими его вопросами, а только спокойно проговорил: — Давайте начнём, мы время теряем, — и посмотрел прямо в глаза Джону, пытаясь разгадать что же все-таки с ним происходит.       Работа шла медленно и тяжело.       Фрушанте не покидало гнетущее чувство, что стоит ему выйти из студии, и снова наступит та ночь. Снова ужасные муки, они разобьют его как фарфоровую чашечку из старого сервиза. А может и вовсе это чувство одолеет, Джон проиграет. Так хотелось забыть про все и начать, наконец, работать, но он не мог. Всю запись витая в облаках, гитарист почти не принимал участие в обсуждениях. Замечал это лишь Фли. Порой, Джон замирал и начинал пусто смотреть в одну точку. Басист сильно тревожился, но молчал, не хотелось до конца портить и без того незадавшийся день. Очнулся Джон только тогда, когда пришел его черед записывать партию. — Джон! — Тони помахал ладонью перед лицом гитариста, — Иди играй. — А, да, да, сейчас, — парень поспешно встал, вцепившись в гриф до побелевших костяшек пальцев, и пошел в глухую комнату.       Дверь с глухим хлопком тяжело закрылась. Джон спешно сел на привычное место. Руки были будто каменные. Казалось, они решили наплевать на то, что Фрушанте уже многие годы играет на гитаре. Он надел наушники. — Слышишь меня, соня? — уже без капли злобы, скорее с доброй усмешкой, сказал Энтони. — Да. — Отлично, поехали, — он откинулся на спинку кресла, плёнка закрутилась.       Джон предпринял попытки сыграть свою партию. Именно попытки. Охарактеризовать его действия с гитарой в руках как-то по-другому не повернется язык. Получалось плохо, пальцы промахивались, струны отзывались треском, ноты забывались. Голос в наушниках прервал партию. — Эу, Джони, собирись, ты чего? — подбодрил Кидис. — Да-да сейчас, я… Прости, я просто… Давайте попробуем заново, — и гитарист жалобно посмотрел на Тони через грязное стекло, отделяющего его от друзей. — Да, конечно. Поехали, — одобрительно отозвался вокалист.       Внезапно нахлынули воспоминания. На этом ковре Чед как-то пролил красное вино. Владельцы потом яростно ругались, но в итоге смиловались, не став их выгонять. Здесь они с Тони играючи дрались и Джон запнулся, упав прямо на микрофонную стойку, за которую им потом предъявили нехилый счет. Тут, у подоконника, один раз остались спать все четверо. Пять утра, ребята были слишком уставшие, ехать домой никто не мог, усталость подкашивала ноги, и они завалились спать прямо на полу. Энтони тогда положил голову на плечо Джонни, а тот, боясь потревожить и разбудить, не сомкнул глаз, стараясь не пошевелиться, и в какой-то момент, казалось, вовсе перестал дышать. — Еб твою мать, Джон! Ты не вступил вовремя, — снова выкинул из размышлений недовольный голос в наушниках, но в этот раз это был Чед, — Ну что за херня? — Сейчас, секунду, можно я выйду в туалет? — он не знал зачем, но это был шанс хоть немного отвлечься и дать себе время собраться с силами. — Конечно иди, ты чего, — ответил Тони.       Джон медленно, растягивая время, шел по длинному серому коридору, ведущему к мужским писсуарам. Он был в полной прострации. Ему не хотелось уходить в лапы к завлекающему его пакетику, но он понимал, что если продолжит лажать, его прогонят домой. Возвращаться домой так скоро было нельзя. Для следующей битвы с веществом нужны были силы, которых сейчас в помине не было.       Он зашёл в туалет, опёрся руками о раковину и обреченно посмотрел в зеркало. Волосы были грязные, лицо изнеможённое, внутренний уголок правого глаза еле заметно дергался. Джон посмотрел в зеркало еще раз. Ночные события, с треском осыпающееся стекло. Страшно, по телу вновь прошлась крупная дрожь. Спешно умывшись ледяной водой, парень взглянул на раненую руку, которая все еще выглядела ужасно и направился обратно к ребятам. Шарканье кед по ковровому покрытию, руки в карманах — Джон, оттягивая момент, шёл к студии. Было страшно заходить, все еще была угроза изгнания его домой. Пересилив себя, он открыл дверь. Тони повернулся в сторону вошедшего и кивнул головой, указывая на комнату. — Да иду я, иду, — проныл гитарист.       Джон надел наушники и стал слушать указания Кидиса. — Дозапишем это чуть позже, я внёс кое-какие корректировки. А сейчас, пожалуйста, покажи то, что ты вчера играл мне, — и вокалист с воодушевлением посмотрел на Джона.       Фрушанте как кипятком обдало. Он абсолютно не мог вспомнить то, что играл вчера. Руки забыли, мозг тоже забыл. Что сказать? Даже он, искусный генератор правдоподобных отговорок, уже исчерпал себя. Подняв глаза, Джон тихо проговорил: — Я забыл… — Ну не смешно, не валяй дурака, мы тебя слушаем, — одобрительно улыбнувшись, сказал Тони. — Нет… — начал Джон, — Ты не понял… Я действительно забыл…       Энтони Кидиса подожгло как бензин, на который упала горящая сигарета. Терпение иссякло, он встал, и начал орать: — Ты издеваешься? Я уже по горло сыт твоими выкрутасами, чучело ты лесное. Я стерпел твое опоздание, но ты мне объясни, как можно забыть то, что ты САМ и написал? Езжай-ка домой, Джон, да проспи свой прокуренный мозг, который, видимо, кроме шлюх, ничего в себя больше не вмещает, — Тони, абсолютно оскорбленный поведением гитариста, смахнул все нотные листы на пол и вышел из студии, с нечеловеческой силой хлопнув дверью.       Как обычно, когда Кидиса что-то не устраивало или обижало, он орал, а после молча разворачивался и уходил, оставляя человека со всепоглощающим чувством вины. Такой уж он был.       Случилось то, чего так боялся Джон. Он зарыдал. Прямо перед Чедом и Майклом. Ему было абсолютно фиолетово на то, что кто-то смотрит на его всплеск эмоций. Он зарыдал. Самым горьким плачем, которым только может плакать человек. К нему, с силой толкнув дверь, оперативно вбежал Бальзари начал быстро тараторить: — Джон, успокойся, успокойся, — одновременно пытаясь схватить обе джоновы руки, которыми тот пытался выдрать себе волосы.       У гитариста началась настоящая истерика. — Джон, твою ж мать, Фрушанте, — случайно, в порыве гнева, парень ударил Фли в скулу, — Объясни что с тобой происходит, что с тобой? Что с твоей рукой? — уже совсем перейдя на крик спросил он.       Джон не унимался. Он все громче начинал рыдать, вырываться, задевая конечностями Фли и Чеда, который уже успел подбежать. Они пытались удержать Фру, который издавая нечеловеческий истошный крик, трясся и отмахивался. Это все больше походило на психбольницу, где пытались успокоить слишком буйного пациента.       Внутри Джона словно был шторм. Чувство в голове, обезумев, прыгало из стороны в сторону и тарабанило по черепу. Кровь устроила настоящий водоворот, легкие начали быстро сжиматься и разжиматься. Эти чувства заставляли, забыв обо всем, вырываться, орать и кусаться за избавление. — Джонни, ты совсем рехнулся? — беззлобно прикрикнул Чед, когда ему прилетело коленом по подбородку, пока он пытался схватить ногу психованного друга.       Вскоре, общими усилиями, Джон немного успокоился, и уже просто тихо плакал пристроив голову на коленях Фли. Тот поглаживал его по волосам, а Чед наливал уже третий стакан холодной воды, предназначенный Джону. — Джонни, малыш, объясни, что с тобой происходит? — попытался вновь спросить Фли у всхлипывающего и захлебывающегося в слезах Джона. Басист повернул голову к Чэду и тихо проговорил. — Нет, это бесполезно. Мы ничего сейчас не добьемся от него. Я отвезу его домой и позвоню Тони, — Смит одобрительно кивнул.       Через десять минут, Джон, держащийся одной рукой за плечо Чеда, другой за плечо Фли, садился в желтую машину, с надписью «TAXI». Фли сел с другой стороны, и помахав через стекло барабанщику, пристегнулся сам и напомнил Джону сделать тоже самое. Парень уже перестал рыдать и спокойно говорил, изредка все же, дергаясь, ловил ртом воздух. Его речь абсолютно была лишена эмоций, но то что он не молчал, уже было достижением.       По радио играли Guns N’ Roses, и чтобы немного растолкать Джона и хоть как-то начать разговор, Фли спросил: — Эй, а ты слышал их новый альбом? Use Your Iliusion, кажется, — и он с глазами, полными надежды на ответ, заглянул в лицо Джону. — Ты не хочешь об этом говорить, я знаю. Ты хочешь поговорить, но не об этом, — как обиженный ребенок ответил Фрушанте. — Ты прав, — быстро исправился басист, — Еще как прав. Скажи мне, что с тобой происходит? Тебе нужна помощь? — и он сново умоляюще взглянул на гитариста. — Я не хочу говорить. Я справлюсь сам, — это был первый раз, когда Джон соврал Майклу. Никогда раньше он этого не делал, хотя именно сейчас ему сильнее всего была необходима помощь. — Хорошо, — все еще беспокойно сказал Майкл, — я отвезу тебя домой, а сам поеду по делам. Ты же не натворишь глупостей? — и постановочно улыбнулся.       В ответ следовало молчание.       Вскоре Джон был доставлен домой.       Снова этот жуткий темный коридор с высокими потолками. Желтый свет в ванной все еще горел.       Немного постояв в коридоре, хозяин квартиры прошёл дальше. Жилье перестало казаться уютным, хотелось сжечь его. Настолько это место стало ему противно. Привычным движением руки он бросил олимпийку на тумбочку у входа и прошёл в кухню. Она стала пустынной, серой, холодной. Стены давили со всех сторон.       Вдруг стало абсолютно нечем дышать, обида вновь подкатила к горлу. Руки затряслись, Джон рухнул на пол. Последовал жалобный громкий крик, и парень как обезумевший полез к верхнему ящику комода. Тело тряслось в судорогах, не слушалось, но он настойчиво, помогая себе руками, полз к заветному пакету. На секунду показалось, что ящик взаправду светился околобожественным светом. Открыв его и не увидев объект поиска перед глазами, он перевернул все, что было внутри, схватил пакетик, и вновь упал.       Когда Джон очнулся, на улице смеркалось. Он лежал на полу, растопырив врозь ноги и руки, а в правой руке находилось то, что убивало его. На удивление, физическое состояние Фрушанте улучшилось. Он поднялся на ноги. Голова болела, но это были цветочки, по сравнению с прошлой ночью. В руках все еще был пакет. Джон не выпускал его, напротив, все сильнее сжимал в цепких пальцах.       Случайно взглянув в окно, он увидел белые простыни, которые так усердно развешивала соседка с самого утра. Боже, как же это успокаивало. Широкая ткань раздувалась по ветру, как паруса большого изящного фрегата. Когда Джонни был ребёнком, он мечтал о дальних плаваниях к неизведанным берегам за штурвалом парусного судна, пока его сверстники хотели стать юристами, или адвокатами.       Эти белоснежные, развевающиеся на ветру простыни, напоминали ему о мечтах его беззаботной юности.       Он подошел к окну, не отводя глаз от простыней, и уселся на широкий подоконник. С упоением Джон наблюдал то, как ветер беспокоил ткань. Она взмывала вверх, как морская волна, потом вдруг скручивалась, а потом раздувалась в парус. Белый цвет умиротворял и гитарист практически забыл про все. Осталась только боль в груди, которая как вредитель не давала ему спокойно жить.       Настала ночь, смотреть на простыни больше не получалось, ибо черная густая пелена тьмы скрыла их за своей тушей. Джон сидел на подоконнике, облокотившись головой о стенку и приобняв согнутые колени изящными руками. Пакет лежал рядом. Он ждал и коварно ухмылялся. Он хотел человеческой слабости. Он питался живыми человеческими эмоциями. Все наркоманы знали об этом.       Проблема наркомании у молодежи всегда была страшной темой. Казалось, они же понимают все риски. Тогда почему? Зачем?       Дети 80-тых.       Мы были дети пофигизма, развлечений, яркой жизни, анархии, но больше всего-дети свободы. Старшее поколение нас не понимало, да мы и сами отлично знали почему. Большинство жили по принципу «Live Fast, Die Young». Нам хотелось пробовать, пробовать, пробовать этот вкус свободы и осознания, что мы охренеть как много можем. Иногда мы заходили в тупик, но были слишком молоды, чтобы думать о чём- то серьезном. «Мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро». Мы глушили всё музыкой, тусовками, алкоголем и наркотиками. Было весело? — однозначно. Мы были счастливы? — временами. Принесёт ли нам пользу такой образ жизни в последствии? — нет. Имело ли это для нас значения? — наплевать, да растереть.       Мы употребляли. Употребляли много. Осознание могущества над собой заставляет делать вещи, которые были по определению могущественнее. Они правили нами. Мы думали, что тем, что мы употребляем, мы говорим «Делаю с собой то, что хочу», но на самом деле, вещества говорили «Ты не устоял, теперь я пожираю тебя изнутри. Это я делаю с тобой то, что хочу». Все мы знали о вреде, мы же не идиоты. Но эффект. Ради него мы были готовы на многое. Мы стали заложниками своей зависимости. Многие это понимали, многие нет. Но в любом случае, кому-то было глубоко все равно, а кто-то просто уже был так далеко и глубоко, что легче было просто поддаться и наслаждаться. Человек очень ленивое существо, которое сложно переделать. Иногда, вообще невозможно. Наслаждение и отвлечение от насущных проблем общества и семьи — вот ради чего мы делали все это.       Из раздумий его выдрал звонок в дверь.