вишня и торт

      В самом деле, если вы, конечно, хотите знать, самая-самая первая встреча Эрвина с Леви происходит около двух лет назад. Около двух лет и трех-четырех месяцев назад, если быть точнее.       Ровно столько же времени Эрвину требуется для того, чтобы прийти к очередной своей, новой теории. Достаточно занятной, однако в то же время слишком личной, так что вряд ли она заинтересует передовое научное сообщество. Такую только будущим детям и внукам рассказывать, сидя у пылающего в ночи камина с кружкой горячего какао в руках, да и даже для подобного нужно быть тем еще романтиком. Отпетым и неисправимым.       А у Эрвина, кстати, ни выцветшей татуировки розы ветров, ни совсем примитивных навыков игры на гитаре нет. И стихи он не пишет. Вообще ничего из всего этого. Эрвин, в конце концов, не бард и не археолог. Вот так вот.       Он историк, в первую очередь. Что, в общем-то, не мешает ему каждый сезон ездить в продолжительные экспедиции со всеми остальными.       Где-то в перерыве между занятиями латинским и греческим, ага, но, черт возьми, целых 20 га* площади древнего поселения, подъемный материал которого охватывает хронологические рамки с VI по I вв. до н.э., все еще не могут оставить его равнодушным. Собственно, как и Ханджи, с ее особенно широким спектром научных интересов, тоже. Да и вообще там глубина культурного слоя едва ли не в 2 метра (1,8 м. приблизительно), так что трудно представить, сколько всего еще там можно найти, несмотря на то, что за каждый сезон вскрывается порядком около 100 кв. метров. Это же невероятно просто! И удивительно!       Занимающемуся преимущественно искусствоведением Моблиту их понять трудно — он с ними никогда не ездил и азами методики зачистки слоя не владел.       Ханджи это, правда, никогда и нисколько не смущало даже, но… ладно, все это безумно интересно, только речь сейчас все-таки о другом.       В тот самый день два года и три-четыре месяца назад пиджак Эрвина, спешно наброшенный на голову, ни его самого, ни его недавно приобретенные замшевые лоферы от просто чудовищного ливня не спасает. Промокшая светлая рубашка неприятно липнет к широкой мужской спине, а на лоферах с кисточками появляются безобразные пятна от воды, больше похожие на разводы от кляксы.       Холодный дождь льет мощной стеной, когда люди кругом растерянно смотрят на небо, почерневшее за считанные секунды, прячутся под навесы и торопливо бегут куда-то, надеясь поймать такси на ходу и совершенно не обращая внимания на брызги воды из-под ног.       Зонта с собой нет ни у кого. Синоптики вообще обещали, что вторник будет солнечным и теплым. Все им поверили.       Так же внезапно, как и начинается, ливень, к счастью, заканчивается. Быстро, резко и неожиданно, будто его и не было вовсе.       Всем просто показалось, ну а промокшие обувь и одежда — ничто иначе, как чьи-то трикстерские проделки.       Удерживая в руках промокший пиджак, Эрвин успевает добраться до ближайшей станции метро, когда знойное солнце наконец-таки выглядывает из-за массива черных туч. Верхнюю пуговицу рубашки ему приходится расстегнуть — становится неприязненно душно.       Отец бы такой растрепанный вид бы точно не одобрил, но что поделать? У людей, как у живого вида, есть такая замечательная привычка приспосабливаться под то и дело изменяющиеся окружающие условия, и он не исключение из этого правила.       Как-то раз, впрочем, Моблит показывал ему «Проводы»** у Гелия Коржева — русского художника-реалиста родом из XX века, подавляющая часть работ которого сохранилась в частном музее русского искусства в Миннеаполисе. Эрвин был там однажды, но конкретно этой работы в постоянной экспозиции представлено не было.       «Проводы» запомнились ему в основном только после слов Моблита о «суровом» стиле и о том, что блестящие окна, изображенные на полотне, то ли производят в целом угнетающее впечатление на зрителя, то ли просто создают чувство тревоги и живого беспокойства, однако с блестящими лужами, разбросанными по асфальту, подобное не работает.       Дожидаясь зеленого сигнала светофора, Эрвин смотрит на одну из них. Лужа как лужа. Отражение рекламного столба в ней переливается на солнце и сияет. Никаких «тюрликов»*** не наблюдается. Ни-че-го.       Скукота. Любознательный исследователь, сидящий где-то глубоко внутри него, не сдерживает сладкого зевка.       Он переходит широкую проезжую часть вместе с остальными пешеходами и аккуратно поправляет пиджак в своих руках, ныряя в прохладную подземку.       Поезда приходится дождаться. Недолго. Всего пару-тройку минут, пока на платформу стекаются все остальные, громко стуча каблуками, кашляя, поправляя волосы, разговаривая по телефону, плача, изучая интерактивную карту метро и размахивая рукой с пластиковым стаканом из-под кофе.       Когда поезд прибывает на станцию, Эрвин дожидается, когда выйдут пассажиры, галантно пропускает двух женщин вперед и заходит в вагон следом за ними, останавливаясь напротив закрытых изначально дверей и хватаясь за холодный металлический поручень. Как обычно, повсюду реклама. Пестрая и нисколько не цепляющая взгляд. Не интересней луж на асфальте.       Так или иначе, ни телефон, ни планшет, намереваясь воспользоваться таким благом цивилизации, как бесплатный доступ к вай-фаю, Эрвин доставать из небольшой дизайнерской сумки не собирается. Все равно скоро выходить.       О том, что это Леви — та промокшая под дождем девушка в черных джинсах с тонкими прорезями на худых коленках, которая заходит на следующей станции, Эрвин, конечно же, не знает и в принципе знать не может.       С ее тогда еще длинных волос капает вода, а из-за потекшей туши (очевидно, не такой уж и водостойкой) кажется, будто бы она плакала несколько минут назад, но он точно может прочитать в этих глазах, с каким-то интересным намеком на азиатский разрез, откровенное желание сдохнуть и убить кого-нибудь одновременно.       Его понимающей полуулыбки Леви не замечает, быстро проходя мимо и останавливаясь где-то неподалеку от «мест на ногах», также хватаясь за поручень.       Возможно, теперь то же самое детско-исследовательское любопытство заставляет Эрвина время от времени смотреть куда-то в ее сторону, но, стоит отметить, пожалуй, что он не пялится.       Хочешь привлечь внимание — просто подойди и заговори. Есть у него такое правило, пусть и банальное до чертиков.       Он пришел к нему самостоятельно и даже не путем бесчисленных проб и ошибок, но что-то подсказывает ему, что прямо сейчас… оно как минимум просто не сработает. Ввиду не самой подходящей ситуации.       Да его просто пошлют куда подальше.       А жаль.       На станции, с которой можно совершить пересадку на другую ветку, о чем заботливо напоминает женский голос из динамиков, они выходят вдвоем и разминаются по разным сторонам. Два года и три-четыре месяца назад.       Леви стремительно выбирается из вагона первой, закидывая на плечо рюкзак, и почти сразу же сливается с толпой людей, все еще спешащей по делам, кашляющей, стучащей каблуками и громко разговаривающей по телефон.       За каких-то пятнадцать минут не изменилось ровным счетом ничего.       Шагая в сторону эскалаторов, Эрвин почему-то думает: «Значит, не сегодня».       Мысль странная, конечно.       И откуда такая взялась только?       На эскалаторе по левой стороне он поднимается самостоятельно, осторожно наступая на каждую плавно плывущую вверх ступеньку.       Эрвин вспоминает о ней (об этой мысли, то есть) только тогда, когда спустя какое-то безумно продолжительное время глубокой ночью ему на телефон приходит уведомление об одном новом читателе — некой незнакомой ему Леви Аккерман.       Ее профиль которой почти пустой. Встретить на нем можно только редкие и едкие шутки на довольно злободневные темы, различные ретвиты с животными и снимки с байком. По всей видимости, ее байком. Ух ты.       Крутышка.       Вообще-то, они празднуют его переезд прямо сейчас, и ему должно быть весело там, в гостиной, где несколько человек, включая Петру и Эрда, спорят о том, в каком из баров на Вест-Сайде (а бары там везде) продают Чеширскую Улыбку, а в каком не выкидывают за танцы на стойке, но его ноги все равно ведут его на балкон, где уже стояла Ханджи, накинувшая на плечи старый плед.       Балкон всегда был для них тем самым секретным местом, на котором они, как правило, курили, делились совместными переживаниями, обнимались.       Затем обещали друг другу бросить курить в ближайшем времени, ага, и не бросали, потому что выходить на балкон по факту будет и незачем. Особенно в холодные зимние дни, когда уже ни один плед не поможет. Придется надевать теплые куртки и смешные шапки. Такое себе удовольствие, честно говоря.       Эрвин щелкает зажигалкой, прикрывая за собой дверь, и садится на край стула, занятого коричневым горшком с чудом выжившей маленькой пихтой. Не ладилось у него с деревьями как-то, кстати. Да и с растениями тоже.       О том, что стоящий перед монитором компьютера цветок нужно поливать с определенной периодичностью, Эрвин всегда забывал, а вспоминал только тогда, когда некогда пышная зеленая листва желтела и падала прямо на глазах, поникнув духом от отчаянной безысходности.       Будет ли он чувствовать себя виноватым, когда пихта сдохнет? Возможно.       (Ведь все-таки в этот раз он постарается приложить какие-никакие усилия.       Как минимум пихту нужно будет пересадить.)       За тем, как Эрвин пролистывает аккаунт Леви Аккерман, оставляя сердечки под каждым фото с байком, Ханджи пристально наблюдает с крайне… недоуменным выражением лица.       — В тебе пиво заговорило?       Когда они встречаются взглядами, Эрвин чувствует определенную необходимость объясниться:       — Я видел ее в метро года два назад.       — Ты видел ее в метро года два назад, — повторяет Ханджи.       — Ага.       — И она сказала, что в транспорте не знакомится, да?       Эрвин пожимает плечами. Откуда ему знать?       — Это был не самый подходящий момент, — приподнявшись, он стряхивает пепел в позолоченную пепельницу в виде небольшого унитаза и снова садится на стул. — Сложно объяснить, — на самом деле, не очень, но он не уверен в том, что справится с этим сейчас. В нем, скорее, реально заговорит выпитое пиво, чем собственный рассудок.       — Подожди, а как же твое «мне нужно повременить с серьезными отношениями»? — Ханджи смотрит на него большими взволнованными глазами. Решив попробовать наконец дать контактным линзам шанс, она стала выглядеть как-то по-другому. Непривычно немного.       — Ты хотела сказать «твое "мне нужно повременить с серьезными отношениями"»? — чуть нахмурившись, спрашивает Эрвин.       В отличие от нее, он никогда не подписывался на что-то подобное, и ему казалось, что они прояснили этот момент еще очень давно.       Неужели откуда-то между ними возникло недопонимание?       Ханджи тыкает в него пальцем, и Эрвин поднимает голову.       Он наблюдает за тем, как она выразительно хмурится, а затем определенно точно собирается высказать ему что-то, но в конечном счете молчит. И делает это довольно выразительно и красноречиво, на самом деле, но все-таки не говорит ничего.       Мудрое решение.       — Ладно, — Ханджи опускает ладонь на балконные перила. — Мы ведь не собираемся обсуждать меня и Моблита прямо сейчас, так?       — Так, — соглашается Эрвин.       — И мы точно не собираемся обсуждать тебя и Мэри прямо сейчас, так?       — Так.       — Отлично.       Эрвин снова встает, чтобы стряхнуть пепел. Что-то в этом тоне Ханджи кажется ему странным.       — Прости, но… насколько все-таки давняя эта история?       Вместо того, чтобы ответить подруге, Эрвин бросает на нее довольно сердитый взгляд, обрывая ее, и та поднимает обе ладони в воздух в знак полной и безоговорочной капитуляции.       Больше они не говорят об этом.       И в том, что в конце концов Ханджи бесцеремонно садится на его колено, будто ничего не произошло, абсолютно нет ничего удивительного. Ханджи есть Ханджи. С ней всегда было просто. Эрвину, по крайней мере.       — Слушай, я говорила тебе, что хочу твою память? Может быть, поделишься немного, а? Я хочу такую же, — она взъерошивает его волосы. — Тогда я смогу перестать забывать чистить зубы перед сном, если я не сделаю это сразу после душа, ох, — сомнительный аргумент.       — В таком случае, умрут все твои растения, — меланхолично замечает Эрвин, когда экран его телефона вспыхивает ярким светом. Еще одно новое уведомление. — И Конни, и Донни. И Сонни, и Бин.       Когда он закрывает приложение Твиттера вместе с профилем Леви Аккерман, Ханджи, завязывая на его голове крошечный хвостик, стянув резинку для волос со своего запястья, безапелляционно выдает:       — Она похожа на лесбиянку.       Серьезно?       — Почему люди склонны делать какие-то выводы, основываясь только на внешнем виде человека, — Эрвин не уверен, что Ханджи действительно его слушает, но все же продолжает: — Так нельзя.       Ханджи лишь пожимает плечами.       — Она все равно похожа на лесбиянку. Вспомни хотя бы мою соседку, эм, как там ее звали, которая всегда жаловалась на то, что в Риверсайде никто не продает яблоки в карамели, от которых потом болит челюсть, потому что от них невозможно откусить вообще что-нибудь…       — Джин.       — Да, точно, как из Людей Икс! Так вот она выглядела буквально так же, только была блондинкой, но это не важно. Однажды я проснулась среди ночи от того, что она привела к нам в комнату свою девушку, и…       — Когда это ты вообще спала среди ночи?       Между ними повисает напряженная тишина.       Вопрос остается без ответа.       В любом случае, это тоже не так уж и важно — основная речь далеко не об этом.       Наконец-то нормальное знакомство Ханджи и Леви приходится на самый конец все еще холодного июня.       Погода в тот день стоит далеко не летняя: прохладная, ветреная и какая-то промозглая. Почти что октябрьская. Ну и когда там можно будет поехать собирать яблоки?       Ханджи рассказывает Леви обо всем сразу же, как только они вступают на широкие асфальтированные дорожки парка, и не упускает ни единой детали в своем оживленном повествовании, пока мимо них то и дело проезжают велосипедисты и проходят собаководы со своими очаровательными хвостиками разных пород.       (Но может ли быть что-то очаровательнее пушистого белого самоеда, что решил поваляться в грязной траве и собрать букет для своей хозяйки? Ох, вряд ли.)       За все время их прогулки Эрвину, по крайней мере, трижды приходится раскрывать над ними свой большой зонт.       Так, они останавливаются, Ханджи продолжает шумно грызть свои орешки в карамели, а Леви удерживает его за рукав черной и слегка промокшей куртки, молча оглядываясь по сторонам.       То, что Леви ведет себя несколько тише обычного, Эрвин связывает с появлением абсолютно нового человека рядом с ними и ничего на это не говорит, прекрасно понимая, что ей, как минимум, нужно просто привыкнуть к кому-то столь шумному и довольно неординарному, как Ханджи.       Время от времени они переглядываются, и Леви, в общем-то, выглядит спокойной. Как и обычно.       Это хороший знак.       Дождь, однако, только усиливается со временем, отчего Эрвин принимается размышлять о том, как можно исправить это положение.       Остаться в парке и промокнуть окончательно? Однозначно, нет. Последствия могут быть не самыми приятными.       Ханджи бросает взгляд на свои часы на тонком кожаном ремешке.       — Если мы поторопимся, то успеем на умопомрачительную лекцию о художниках и театре конца девятнадцатого века. Это может быть хорошо?..       Эрвин морщится.       — Модерн.       С, определенно, извиняющейся улыбкой на лице Ханджи понимающе кивает.       — Модерн? — с сомнением переспрашивает Леви, переводя взгляд с Эрвина на Ханджи и надевая на голову капюшон серой толстовки с лаконичной надписью-принтом «Nevermind».       Модерн — это просто ужасно. Ну, по его субъективному мнению, безусловно.       Особенно когда ты вынужден слушать про него за завтраком, обедом и за ужином. Был в его жизни и такой период.       Так что, дело по большей части даже не в самом стиле, какой он есть, ага.       — Как известно, в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков Европа переживает бурный период расцвета художественной жизни, кульминационным моментом которого стало рождение нового и безумно оригинального стиля Ар Нуво, — Ханджи поправляет очки, на что Эрвин усмехается, буквально слыша слова Моблита, решившего пересказать им вслух содержание их древнего учебника по истории мировой культуры, автор которого не знал о том, что текст неплохо было бы и адаптировать для людей, которые только-только принимались за эдакое культурное просвещение.       Свой учебник Эрвин доставал от силы пару раз — ему хватало и преподавательских лекций, пестрящих богатым наглядным материалом.       — «Ар Нуво», кстати, это французский термин, который дословно обозначает «новое искусство», — оказывается, какие-то жалкие крохи информации задержались и в его голове. Но это — его предел. Не нужно аплодисментов.       — Точно! Помнишь что-нибудь еще?       Он только отрицательно качает головой.       — Эротические мотивы в дизайне? — возможно, если он постарается, то вспомнит картины с изобилием шелка, изображенного на них.       — Так мы идем или продолжаем мокнуть? — как и всегда, невозмутимо, Леви вклинивается в разговор.       — Идем! — Ханджи тянет их двоих по направлению к остановке, схватив за руки. — Но сначала мы купим кофе! А потом поймаем такси! — ему показалось, или она выглядит взволнованной?       В любом случае, решение принимается почти что единогласно.       Ни Эрвин, ни Леви не возражают.       О том, все ли у Леви в порядке, Эрвин тактично интересуется, когда они уже сидят на заднем сидении весьма просторного (для такси-то) автомобиля, вдвоем, и держат в руках лаконично стильные бумажные стаканы с кофе и, конечно же, с чаем. Для такой дождливой погоды в самый раз. А он, кстати, предупреждал о том, что для прогулок в парке, день не самый подходящий.       Только вот переубедить Ханджи ему как-то не удалось.       «я хочу уже с НЕЙ ПОЗнаКОМИтсья» и «ты что боишься что мы не поладим? или что я ей не понравлюсь? чего не так-то?» поставили определенную точку в их непродолжительной утренней дискуссии. Эрвин был слишком сонным, а Ханджи — чрезмерно бодра и полна сил для семи тридцати утра.       Взглянув на девушку, называющей водителю адрес музея, расположенного, впрочем, не так уж далеко и от парка, рядом с которым она сама и жила (складывалось впечатление, будто бы Моблит специально искал работу неподалеку от ее дома), Леви устраивается поудобнее и закидывает ногу на ногу, не боясь замарать обивку салона. Несмотря на то, что они шли рядом друг с другом, все втроем, только ей одной каким-то удивительным образом удалось не испачкать свою обувь.       Иногда ему кажется, словно она умеет колдовать. Может быть, он не так уж и далек от правды, согласитесь?       Пользуясь тем, что Ханджи их не слышит, продолжая общаться с водителем, Леви бросает:       — Она шизанутая, — Эрвин на это задумчиво сводит брови к переносице. — И ты такой же.       — Это комплимент?       — Ну типа того, — Леви насмешливо улыбается и зачем-то прячет свободную руку в карман толстовки.       Честно говоря, Эрвин впервые видит ее такой. Лукавой и как будто отчасти легкомысленной даже. Совсем на неё, обычно серьезную, не похоже. Сегодня какой-то особенный день, должно быть.       (Ладно, это очевидно было с самого начала. Не каждый день ему приходилось знакомить кого-то действительно близкого со своими друзьями.)       — Она тебе нравится, — негромко говорит Эрвин, отмечая этот любопытный факт.       Понять это было нетрудно, поскольку в своих эмоциях и чувствах по отношению к другим людям Леви была очень очевидна: либо «да», либо «нет». Третьего, кажется, было не дано, что, в общем-то, нередко можно было рассмотреть в выражении ее лица.       Не скрывая довольной улыбки, Леви достает из того самого кармана толстовки маленький флакон антисептика и показывает его на ладони.       Ах, да, орешки были сладкими и липкими. Но, честно говоря, почему-то Эрвину кажется, что в таких случаях от антисептика как-то мало толку, однако это совершенно не имеет никакого значения.       Черт возьми, Эрвин бы поцеловал Леви прямо сейчас.       Вместо этого он осторожно опускает ладонь на чужую коленку. Все такую же маленькую, худую, но сильную.       — Вообще-то, я собирался рассказать тебе обо всем сам.       К счастью (или нет), то, что Ханджи рассказывает ей в самом начале их встречи, Леви никак не комментирует.       Только внимательно слушает, время от времени хмыкает в нужных местах и заставляет их педантично обходить мелкие лужи.       Убрав антисептик обратно в карман, Леви поворачивается к нему.       — Честно говоря, я ожидала чего-то подобного.       Окей. Эрвин все еще не до конца понимает, что она об этом думает.       — Ну, это было предсказуемо. Для тебя, — Леви прерывается, отвлекаясь на пока еще не успевший остыть чай. — Это как если бы я снова пошутила про говно, смекаешь?       Грудь Эрвина подрагивает в порыве беззвучного смеха. Иногда ему также казалось (в основном засчет туалетных шуток, которые иногда даже были реально смешными, ну или он уже просто привык), что Леви всего-навсего пять. Пять лет, то есть.       Воображение подкидывает ему картинку маленькой пятилетней колдуньи с тяжелым взглядом, у которой уже есть своя большая метла для уборки и худой черный кот-фамильяр. Очаровательно.       — Странно, что я тебя не заметила тогда, видимо, день был совсем паршивым, — девушка тихо вздыхает, убирая челку со лба. — Но не важно. Главное, что… — она неожиданно осекается, и уголки губ Эрвина приподнимаются. Он перемещает ладонь на запястье Леви, с нежностью его сжимая.       — Тч. Не воруй хотя бы мой час славы, — Леви его поддразнивает. Это мило. Правда. — Главное, что ты умеешь делать яйцо с табаско.       Эрвин прячет усмешку за своим бумажным стаканом.       И все-таки на совершенно новый, следующий, этап их отношения одна лекция приходится. Правда, не о неопределенных чувствах и не о пользе защищенного секса. Нет. Происходящее оказывается гораздо более прозаичным.       Они, конечно же, опаздывают (во многом по причине того, что Ханджи объявляет о необходимости приобрести еще один огромный стакан кофе), но, в любом случае, Моблит рад их видеть, несмотря на некоторое недовольство среди остальной интересующейся импрессионизмом публики. Да и занять места на одном из задних рядов они тоже успевают. Это уже хорошо. Скорее, даже замечательно.       — Мы прямо как мафия, — шепчет Ханджи, наклоняясь, чтобы поднять стакан кофе с пола, отчего подол ее синей юбки-миди слегка задирается.       Посмотрев на Ханджи, Леви приподнимает руки и делает из пальцев пистолеты.       Моблит читает лекцию о художниках-импрессионистах, рисующих огромные полотна для известнейших театральных постановок эпохи «модерн».       В последствии же… все идет своим чередом.       Леви даже не возражает больше против того, чтобы Эрвин заглядывал к ней в «Cups&Hugs» время от времени и покупал себе кофе, а ей — чай. Черный, зеленый, холодный персиковый, ну, когда такая позиция появляется в обновленном с наступлением долгожданной жары летнем меню. И, конечно же, печенье. Но только не шоколадное. Своей изжогой Леви объясняет столь пылкую нелюбовь к нему.       Серебряных колечек и гвоздиков в ее ушах становится все больше и больше. Их количество словно растет в геометрической прогрессии, и все они безумно красивые. Леви идет. На Эрвине, скорее, что-то подобное точно бы смотрелось нелепо. Вроде, «ему снова шестнадцать, а не почти тридцать, и это его подростковый бунт».       В «Cups&Hugs» Эрвин заходит также все чаще и чаще. Он скучает, вообще-то.       То, что они порой не видятся несколько рабочих дней в неделю подряд, мягко говоря, удручает.       Так что, он снова здесь. Ага. Бессовестно пользуется случаем и кое-чьей благосклонностью точно.       Почувствовав, что на него смотрят, Эрвин оборачивается и ставит свой уже почти пустой стакан рядом с раскрытым ноутбуком.       До начала «Античного четверга» в запасе оставалось около пары часов, а все свои дела в городе ему удалось завершить раньше, чем он планировал, и, как оказалось, знакомиться с малоизвестными очерками Платона на греческом в компании холодного чая в принципе гораздо веселее, чем он вообще мог себе представить.       Краем уха Эрвин, разве что, слышит бойкую болтовню того парня, Эрена, кажется, рок-группа которого собирается давать целое выступление в эту субботу в каком-то крутом ночном клубе, но это нисколько его не отвлекает, по правде говоря. Эрвин давно привык к такому «белому фону».       Подходя к нему из-за спины, Леви едва ощутимо опускает свою ладонь на его плечо и отряхивает со своего розового фартука явно несуществующие крошки.       Иногда наблюдая за тем, как она виртуозно загружает в кофемашину ароматно пахнущие зерна и, с какой силой она дергает за ручку, чтобы их измельчить, стоя в этом самом розовом фартуке (в цвет которого в ее волосах даже были заколки), Эрвин как минимум сбивался с хода своих мыслей. Даже делая кофе, направляя максимально сосредоточенный взгляд на собственные руки и время от времени заправляя за уши пряди коротких черных волос, Леви выглядела крутой.       О, нет, даже не так.       Леви в принципе была крутой. Безумно. Даже без своего байка и в розовом фартуке.       — В пятницу, в субботу и в воскресенье у меня выходные.       — Пятница уже завтра, — Эрвин прикрывает ноутбук и быстро поправляет рукав серо-лиловой футболки.       — Завтра, — Леви кивает, не сводя с него бесстрастного взгляда. — Я собираюсь заказать что-нибудь острое на ужин. Китайскую кухню, возможно. А еще проспать до обеда.       — Звучит хорошо, — с улыбкой признает Эрвин, глядя Леви в глаза. Их пристрастие к острой пище, которое появилось буквально в последнее время, снова давало о себе знать. Но разве есть что-то лучше острого?       — Да, и сразу трое выходных. Звучит очень хорошо. Ты чем-нибудь занят?       — В эти дни?       Леви снова кивает. Эрвин задумчиво подпирает подбородок ладонью, мысленно представляя страницы своего ежедневника.       — У меня две пары завтра, — не у самой любимой его группы, конечно, но работа есть работа. Точнее, практика. Пока еще. — Я буду свободен как раз после часов трех. Что касается субботы и воскресенья, то все как обычно, — свободная и самостоятельная деятельность, то есть, однако пояснять это уже давно не требовалось.       — Прекрасно, — сложив руки на груди, она какое-то время смотрит на Эрена, шагающего к выходу и не обращающего внимания на развязавшийся шнурок левого кроссовка. — Я предпочитаю веганские, которые с единорогом. Кажется, они так и называются, но ты не ошибешься.       С полминуты, наверное, Эрвин не может понять, ну или же вспомнить, о чем конкретно Леви говорит.       Оу.       Интересно, а Ханджи все еще хочет заполучить его мозг в своих руки?       И чем веганские отличаются от невеганских? Есть какое-то принципиальное отличие в составах?       — Чем они отличаются от остальных? — с любопытством интересуется он.       — В составе нет казеина.       Понимающе кивнув, Эрвин мысленно делает себе пометку о том, что ему стоит разобраться в этом вопросе более детально. Еще никогда прежде он, к сожалению, не переходил с различными составами на «ты».       — Ты слышала когда-нибудь легенду о царе Миносе, которого прокляла жена?       Пока на них никто не смотрит, Леви оставляет за его ухом быстрый и мокрый поцелуй, а затем выпрямляется:       — Позже.       В любом случае, трое выходных подряд — это здорово.       Круто, он бы даже сказал. В особенности для не самого удобного графика, обладательницей которого была Леви.       Кстати говоря, Эрвин уже оставался у нее на ночь и каждый раз все это заканчивалось тем, что они просто засыпали на диване, стоящем в небольшой гостиной, а просыпались уже поздней ночью от того, что даже под теплым пледом становилось холодно. Откуда-то довольно сильно начинало сквозить.       Сердито топая по холодному полу босиком, Леви категорично отказывалась надевать теплые носки и просто спешила закрыть все окна в доме, пока он осторожно разминал затекшие от жутко неудобного положения на маленьком для него диване шею и предплечье.       Эрвин не жаловался, впрочем.       В таком случае, он выглядел бы настоящим идиотом в то время, как его новая зубная щетка уже осталась стоять в белоснежном стаканчике на полке у зеркала в чужой ванной.       (Ах, да, и он не говорит уже о совсем примитивно-базовых гигиенических принадлежностях. Как минимум, отросшая за одну только ночь колючая щетина начинала раздражать неимоверно его самого, и ему правда не хотелось бы вспоминать тот опыт, когда на своих первых раскопках ему пришлось отпустить бороду.       Это было ужасно. Ханджи смеялась над ним и постоянно тыкала в него пальцем.       С тех пор самый простецкий даже станок для бритья — его лучший друг.)       Окей.       Официально утро пятницы начинается тогда, когда Леви желает ему доброго утра в сообщениях и присылает яркое фото симпатичного овсяного блина, украшенного порезанными дольками свежего помидора.       О том, что сам Эрвин позавтракать не успевает, засидевшись за черно-белыми картами для практического занятия с утра, он разумно не упоминает. Ему, в принципе-то, хватает и горячего сладкого чая, а вот стикер с изображением злобного кота, который Леви точно отправит ему в ответ на такое заявление, его как-то сильно напрягает.       Лучше обойтись и без этого.       Так или иначе, уже спускаясь вниз по цветущей аллее, ведущей прямиком к метро, Эрвин надеется на то, что ничего серьезного не случилось, когда он слышит сквозящее разочарование в голосе Леви, прижимая телефон к уху.       — Что-то произошло? — осторожно интересуется он, доставая пачку сигарет.       Освободиться ему удалось только к четырем часам, но все равно это было весьма удачно для их планов на то, как провести остаток дня.       — Слушай, я не уверена, что теперь во всем этом есть какой-то смысл, — Леви вздыхает и чем-то гремит. Наверняка оттирает раковину, ведь уборка, как она призналась однажды, ее успокаивает.       — И все-таки, — Эрвин щелкает зажигалкой, останавливаясь в тени деревьев. — Что-то произошло?       — Я, блять, менструирую. Такое бывает у женщин, знаешь? Я женщина. А ты, кажется, не однорукий пират.       Эрвин присаживается на свободную деревянную скамейку и достает из рюкзака кошелек, вытягивая оттуда проездной.       — Однорукий пират? — необычная логическая цепочка.       — Блять, как же это невовремя, а, — на смену разочарованию в голосе Леви приходит хорошо слышимое раздражение. — Я думала, мне трахаться хотелось из-за того, что это просто ты рядом, а не перед всем этим дерьмом.       — Ты хочешь побыть одна?       — В смысле?       — Мне не стоит приезжать?       — Только если ты все еще хочешь. Вроде как, я тебя типа кинула.       — Глупости говоришь, — мягко возражает он, рассматривая мелькающих перед глазами прохожих. — Можем сыграть в дженгу.       — Ну охуеть теперь, — нараспев тянет она. — Нам за семьдесят и секс давно умер? Хотя почему он должен умереть? Он не рождался даже.       — Не-а, — Эрвин тихо усмехается. — Скоро будет только за тридцать.       — Спасибо, мой Капитан Очевидность.       — Мне говорили, что я похож на Капитана Америку. Эй? — Леви резко сбрасывает трубку почему-то, и Эрвин удивленно пожимает плечами самому себе.       Странно. Что не так с Капитаном Америкой? Он же и правда похож. Ему многие об этом говорили.       Или Леви за Железного Человека, возможно? Ерунда какая-то.       И все равно он приезжает. Обещал ведь.       Только уже ближе к вечеру, решая все-таки заехать перед этим к себе домой, чтобы избавиться от груза книг, учебников и карт, в которых так слабо разбираются юные студенты.       Чудесно острая еда (от многочисленных коробок с курицей, с рисом, с лапшой с креветками и с овощами пахнет просто божественно), заметно выросшая дженга и первый сезон «Дарьи», который крутят по телевизору, — да-да, это все о том, как они в конце концов проводят вместе свой пятничный вечер.       Романтично и совсем чуть-чуть «по-старперовски».       — В детстве я обожала «Дарью», — признается Леви, пока деревянные палочки замирают на полпути к ее рту. — Дарью и Джейн.       На ее щеках пробивается слабый румянец — еще один хороший знак.       Будучи еще бледнее, чем обычно, она встречает его, стоя на пороге, и это не может не тревожить, несмотря на то, что обнимаются так же долго и крепко. Совсем как взрослые люди. С трогательными поцелуями в макушку и с немым «можешь спрятать меня под свою футболку, я не против остаться здесь жить».       — Мне нравился «Человек-паук». И «Симпсоны».       — Не оригинально, — Леви постукивает палочками, думая над тем, что взять следующим.       Едят они сидя на полу, но зато из тарелок — опять-таки, совсем как взрослые и сознательные люди, которые умеют пользоваться посудой, а не только лопать лапшу прямо из коробочек. Леви позволяет себе забраться на колени Эрвина в конечном счете и разрешает ему оставлять короткие поцелуи на шее.       — Я помою тарелки, — вежливо предупреждает он, когда больше половины заказанной еды исчезает за удивительно короткий промежуток времени. Прижимаясь к нему спиной, Леви согласно кивает и наклоняется, подаваясь вперед, чтобы стащить что-то из оставшихся закусок.       От ее домашней черной футболки пахнет стиральным порошком и немного хлопковыми духами.       — Я дам тебе перчатки.       Разговор о том, что «как-то по-дурацки все вышло, да?», который Леви пытается затеять, Эрвин пресекает на корню.       В том, что произошло сегодня, безусловно, нет ее вины. Ей не за что извиняться, и смысла в том, чтобы обсуждать это, тоже нет. Никакого.       Сортируя мусор, Леви выглядит задумчивой, размышляя над его, возможно, резкими словами, но ему, кажется, удается ее отвлечь, когда они целуются за кухонной тумбой, скрипя желтыми резиновыми перчатками над ушами друг друга.       Фисташковое мороженое, купленное пару недель назад, которое они достают из морозилки только сейчас, чтобы точно лопнуть, тает. Даже упаковка мармеладных медведей его не спасает.       Красных медвежат они выковыривают десертными ложками перед тем, как сделать свой ход, аккуратно вытащив из башенки еще один деревянный блок.       Фисташковое мороженое — полный отстой какой-то. Эрвину оно никогда не нравилось. Оно же какое-то безвкусное вообще?       — Дорогой мой, — когда они снова перебираются на диван, на спинке которого висит тот самый плед, Леви проворно снимает с него очки и надевает на себя. Такое часто случалось с его пиджаками, кардиганами и лонгсливами, в которых та просто утопала. — Свали-ка в душ.       На столике перед ними не осталось даже пары грязных кружек, а фисташковое мороженое давно отправилось в мусорное ведро. Дарья на экране жаловалась на то, что какой-то учитель ненавидит ее за «всезнайство», а стрелка настенных часов неумолимо двигалась к цифре девять.       Эрвин отводит взгляд от сложенной в руках книги, которую он стащил с книжной полки чисто из любопытства, и поворачивается к Леви, толкающей его ногой прямо в бедро. С целью замотивировать поторопиться.       — Ты никогда Довлатова не читал?       — Почти, — он сминает уголок странички, на которой остановился. Ему, как и жене писателя, всегда под руку попадались хорошие книги, если он действительно брал то, что попалось под руку первым. — Только «Чемодан». Весьма откровенная вещь.       — М-м, — довольно равнодушный ответ. И совсем непонятно, согласна ли она с ним или нет.       — Могу я поинтересоваться, зачем мне нужно в душ прямо сейчас?       — Выполню обязанности твой подружки. Какие-то проблемы? — Леви усмехается и снова толкает его, не давая и возможности возразить, ведь слово это такое дурацкое — «обязанности» — ужасно режет слух. В данном контексте.       У них, как ему казалось, демократичные и равные во всех смыслах отношения. Леви ничем ему не обязана.       «Ты слишком много думаешь», — беззлобно заявляет на это она, привычно обнимая его из-за спины, когда Эрвин все же выходит из душа, как-то умиротворяюще поглаживая его пресс, словно это у него не задался день сегодня.       С ее кровати, как с дивана однажды, они не падают и новые синяки по всему телу не зарабатывают.       Определенно, это можно назвать успехом.       Вытирая мокрые волосы (не намочить голову не удалось) оранжевым полотенцем, Эрвин тихо посмеивается, наблюдая за тем, как Леви достает из комода с вещами внушительную упаковку влажных салфеток, и двигается, когда она возвращается к нему, забираясь на его бедра.       — Почему мы все усложняем? Все же так просто, если подумать, — Леви снимает футболку, оставаясь в одних старых шортах, в которых она когда-то ходила на бег, и вскидывает бровь, стоит Эрвину опустить свой взгляд ниже.       У них почти парный аутфит. Он в одних только домашних штанах, которые как-то случайно оставил здесь, а она — в свободных черных шортах. Только грудь у нее другая: небольшая, несколько вздернутая и такая же бледная, как и она сама, что совсем неудивительно. Соски, разве что, темные и маленькие ореолы вокруг.       Выделяющиеся подтянутые мышцы ее крепкого пресса, однако, впечатляют его больше всего.       Леви красивая, а еще физически сильная. Как ни посмотри.       — Мы ничего не усложняем. Скорее, просто не торопимся.       Приподнявшись, она стягивает с его бедер штаны и снова садится на ноги.       — Правила простые, — сделав паузу, девушка смотрит ему в глаза. — В рот спускать не смей. На лицо тоже. Это во-первых, — подняв руку, она загибает большой палец. — Во-вторых, трахать тоже не пытайся, иначе больно будет тебе. В-третьих, я рассчитываю на более приятное пробуждение, чем от звонка будильника, через неделю утром. Все понятно?       Когда Леви обхватывает маленькой ладонью основание его члена и плотно смыкает губы вокруг розовой головки, Эрвин едва ли не давится воздухом, но все-таки отвечает:       — Б-более чем.       — Хороший мальчик, — она удовлетворенно кивает и медленно надрачивает ему.       Желудок Эрвина попросту делает сальто в какой-то момент. Вид Леви с его большим членом прямо у лица — это вообще что-то нереальное. Боже.       И от того, как она оставляет мягкий поцелуй где-то на лобке, у него вообще крышу сносит.       Он обещает Леви обязательно позаботиться о ней позже. Ну, через неделю, получается, и, да, это то, что он действительно делает потом.       А пока их максимум — это Леви, позволяющая ему огладить ее грудь, шею и засунуть ей в рот средний и указательный пальцы, имитируя очередное проникновение.       — Грязно, — она бросает в него упаковку салфеток и поднимается с кровати, поправляя шорты.       Верится ей, почему-то, с трудом.       Хотя, может быть, все дело просто в том, что Эрвин не может перевести дыхание, все еще оставаясь на кровати с упаковкой салфеток на груди. Кто знает?       В удивительно быстро и снова освободившуюся квартиру, что напротив его собственной двери, Леви принимает решение переехать спустя месяц после всего этого.       «К работе ближе» — главный аргумент.       Вопрос Эрвина о том, почему она не хочет перебраться сразу к нему (избавившись, кстати, от обязанности оплачивать жилье каждый месяц), Леви игнорирует, пока сидит на огромной коробке, криво подписанной красным маркером где-то сбоку, и дожидается появления грузчиков.       Ответ он получает только через неделю, когда, сперва выбросив использованный презерватив, достает из своего шкафа большое полотенце, а затем проходит мимо Леви, голой, с телефоном в руках и на его кровати.       — Мы же просто не торопимся, да? — спрашивает она, когда Эрвин задерживается около тумбочки, забирая пустую бутылку воды с лимоном.       — Так и есть.       Капля воды с волос Леви падает прямо на постель.       — Со мной сложно ужиться. Ты уже должен был это понять.       — Я думаю, что не с тобой, а тебе, — осторожно говорит Эрвин, останавливаясь в дверном проеме.       — Может быть, и так, но давай тогда и здесь не будем никуда торопиться, ладно? — выдыхает Леви. — Рождество все равно встретим вместе.       До Рождества, правда, еще почти полгода, но ничего.       Да и какао, который они варят вместе по вечерам, оставшись у кого-то из них, оказывается вкуснее, чем все те, что Эрвин когда-либо пробовал до этого. И дело не только в не приторном маршмеллоу, который они добавляют в разумных количествах.       Пихта, кстати, каким-то невероятным образом даже не сдыхает, когда он уезжает на один месяц в Фанагорию снова, хотя Леви говорит, что заходит к нему крайне редко.       Ханджи на это говорит ему ей не верить.       Ладно. Он тоже как-нибудь разберется.