Пороки

      Жарко. Нет, душно. Невыносимо. Воздуха не хватало. Оливер откинул тонкое, уже насквозь промокшее одеяло, и повернул голову к окну. Створки с вечера настежь распахнуты, а снаружи лютует островная зима. Но Оливер все равно не может надышаться, а кожа влажная и липкая от пота. Как в лихорадке.       Оли прыснул и закрыл глаза. Да уж, он больной. На голову. Здоровым людям такие сны не снятся. Такие яркие, живые, смущающие и одновременно желанные. Такие темные, озаренные только сиянием желтого и синего камней. Или это были глаза?..       Как же жарко… Оливер разомкнул губы и вдохнул ртом горячий влажный воздух. Будто кто-то дышал совсем рядом, опалял дыханием кожу. Тяжелым, жгучим дыханием. Совсем как во сне. Оли не хотел вспоминать, что ему только что снилось, но тело напоминало само. И тело желало продолжения. Чтобы дыхание опустилось ниже, чтобы оставило на коже влажную дорожку.       Оливер, не открывая глаз, коснулся своей скулы и провел вдоль часто пульсирующей венки по шее. Он почти чувствовал прикосновение чужих губ, как они вбирают бледную кожу, оставляя темный засос. А следом еще и еще, много ярких меток как клеймо порочности. И после губы спускаются поцелуями ниже. Оли повторял их путь дрожащими пальцами. По тяжело вздымающейся груди, по подрагивающему животу, туда, где от прилившей крови нестерпимо горячо…       Боги, Оливера за эти фантазии на цепь посадить надо!.. Но на цепи оказался кое-кто другой.       Фантазия смешивала реальность с еще не растворившимся сном. Оли ощутил в своей руке холод, тягучий и манящий. В тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием и шелестом сжимаемых в кулаке простыней, послышался железный звон. Оливер потянул холод на себя, и ледяные звенья легли на раскаленную кожу. Чужое дыхание перебилось едва различимым стоном и потянулось следом за цепью.       Оливер оскалился и облизнул пересохшие губы. Вот так. Только он решает, когда они получат то, чего оба хотят. Он решает. Ему подчиняются. Ему и только ему. Неважно, кому принадлежит ошейник. Настоящий хозяин — тот, кто натягивает цепь.       Оливеру не нужно произносить приказ, он лишь наматывает цепь на руку и тянет на себя. Жар накрывает его вновь, но холод металла позволяет сохранять рассудок. Или же потерять его окончательно. Оли приподнимает веки, и видит перед собой разноцветные глаза. Такие покорные, что Оливеру страстно хочется проверить, насколько далеко способна зайти эта покорность.       Цепь звенит, рука дергает ее рвано, нетерпеливо, даже болезненно — и жар опаляет все тело. Оливер закусывает губу до металлического привкуса на языке и пробегает пальцами вдоль звеньев, пока железо не сменяется горячей кожей. Тело над ним дрожит от прикосновений, но не может отстраниться, и Оли скользит рукой дальше, пересчитывая позвонки, пока пальцы не обжигает до боли.       Жарко, как же жарко… И с каждой секундой становится еще жарче. Даже цепь накалилась. Но Оливер упрямо держал ее в руке, чтобы затем натянуть вновь. Цепь влекла назад, но рука прижимала поясницу ниже — и Оли услышал хрип, смешанный со стоном.       От этого стона воздух раскалился до невозможной температуры. Мышцы напряглись, и сердце погнало к ним лаву вместо крови. Тела, изнеможенные жаром, двигались дергано и быстро; Оливер чувствовал, как по лбу бегут капли пота, а от проглатываемых стонов горло першит, хочется пить. Цепь покраснела, но продолжала держаться, и Оли хватался взглядом лишь за глаза напротив, помутненные, покорные, ловящие свет разноцветных камней и сияние плавящегося металла. Оливер хотел больше этих глаз, этого тела, этого жара. Хотел растворится, соединиться, сплавиться в единое целое. Еще! Больше! Сильнее!       Тело окатило кипятком. Оливер выгнулся, жмурясь до искр перед глазами, и разжал руку. Цепь выскользнула из его пальцев и исчезла.       А вместе с ней исчезло и все остальное.       Оли шумно выдохнул и опустился на влажную простынь. Кожа все еще была липкой и горячей. И по ней свежей прохладой промчался зимний ветер из открытого окна.