Глава 1. "Сломанная деталь"
22 декабря 2020 г., 00:05
Лишь только одна мысль о пропаже моего брата существовала в сознании последние несколько месяцев. С каждым днем я всё больше понимала, что отдаляюсь от него. А он — от меня.
Интуитивно я чувствовала: кто-то дергал за ниточки, управляя нашими жизнями, — и такие мрачные мысли все больше и больше угнетали; оттого мне хотелось верить, что все события, происходящие со мной, — всего-лишь какая-нибудь постановка, знаете, выступление, номер, именно такой, как в цирке: завораживающий, интересный, веселый, иными словами, идеальный, — ах, хотелось и мне тогда, чтобы моя жизнь была такой же! — но я знала: вокруг меня совершаются ужасные дела; прекрасной сказки не будет.
Сентябрьское настроение обременяло; день ото дня люди, окружавшие меня, становились угрюмее, и апатия, постепенно наваливавшаяся на всю мою семью, томным чувством оседала на душе прочным грузом — ничего не хотелось. Голова пухла от проблем, и даже воспоминания о брате начинали затуманиваться — мой эгоизм был не против — лишь бы убежать подальше.
Но я помню тот день, и помню тот необходимый мне ужас.
Помню, как будто бы под гипнозом вышла из дома, не глядя ни на кого и не реагируя ни на что; прошла по дорожке нашего сада — ноги вели меня сами, кажется, всё мое тело говорило мне: «Действуй, ну же!» — я старательно этого не замечала; наконец поравнялась с воротами, открыла их, вышла на улицу, чуть не оступившись на ровном месте. Оглядела припаркованную совсем рядом машину, — да, она была мне знакома, — и тотчас услышала хлопо́к открывающейся двери; вскинула голову, зажмурившись от яркого, ослепляющего осеннего солнца, заметила выходящего ко мне парня — меня встретили приятной улыбкой.
— Спасибо, Ник, — сказала я, когда села в Шевроле. А он приземлился рядом, за руль, но всё-таки продолжал искоса посматривать на меня, не стесняясь. Волновался — я это сразу же заметила. Не хотел, чтобы я грустила.
Помню, как меня куда-то везли. Молчала, потому что знала: бесполезно все это. Хотела улыбнуться, но не могла — незачем мне это притворство. Помню, как хотела пошутить, чтобы разрядить обстановку — тоже ничего не получилось; я совершенно ничего не хотела: ни говорить, ни ехать, ни быть рядом с Ником, — иными словами — не хотела существовать. В тот момент все мои силы уходили на то, чтобы банально сконцентрироваться на происходящем. Я слышала ровный, почти бесшумный звук движения, слышала, как колеса соприкасались с асфальтом, слышала, как гудит двигатель — и слышала это именно потому, что в машине царила гробовая тишина.
Ник боялся и слова сказать.
Я внимательно следила за пейзажем сквозь запыленное машинными отходами лобовое стекло. Жилой район, где находился мой дом, сменялся офисными кварталами; некогда зеленые массивы теперь стали либо оголенными кустарниками, либо желто-оранжевыми кронами деревьев: сады, приусадебные огороды, парки — все они постепенно скрывались за яркими, пестрыми рекламными щитами. Вскоре мы выехали из города. Я еще помню, как удивилась такому повороту событий: «Как это, стоп, мы что, не в городе? Скукота», — что-то в этом духе.
…но не тут-то было: свое недовольство я показывала ровно до тех пор, пока не заметила яркие флажки — «башенки» циркового шатра. Чем дальше и дальше машина поднималась на возвышенность, тем больше и больше нам показывался цветастый купол шапито.
— Обычно цирк в город приезжает, — я попыталась начать разговор. — А здесь-то где он зрителей найдет?
— Не найдет зрителей — они сами цирк найдут! — сразу же ответил Ник, радуясь тому, что тема для разговора наконец-то появилась. — Говорят, что он никогда не заявляется в города. Живая легенда! — подытожил всё еще удивленным голосом. — Ему никакая реклама не нужна. Впрочем, репутация у него отменная — это точно. Приготовься отлично провести время, Линдси, и все будет путем!
Я тогда немного помолчала, задумавшись о чем-то отвлечённом. Признаюсь, выход из моей зоны комфорта не заставил себя долго ждать: очень сильно хотелось домой, прочь от этого шума и суеты — хотя в обычные дни, думаю, моё настроение было бы куда лучше. Помню еще, как неожиданно резко я врубила на полную мощность режим «капризной девчонки»:
— Мне не нравится это место, — критично заявила я сразу же. — Хочу домой, там будет в разы круче, уверяю тебя: закупим чипсов, рухнем на диван, я возьму плед, посмотрим телевизор, — ну, ну же, давай!
— Послушай, Линдси, тебе не стоит закрываться дома в твоём-то состоянии, иначе… — Ник спокойно прервал меня, успокаивая. — Пф-ф-ф, да что такое?
— Был бы цирк приличным, то уже бы давно занял место в городе, понимаешь? У нас даже в центре города полно свободных площадок, чтобы расположиться, — я все больше и больше сомневалась, с подозрением посматривая на Ника, пока тот закатывал глаза на все мои аргументы. — Знаешь, не думаю, что нам стоит покупать билеты…
Показательно вздохнув как бы от усталости, Ник снова улыбнулся, зажав в своей свободной правой руке билеты — они были спрятаны в его сумке.
— Уже купил, — обиженно фыркнула я, чуть ли не подскочив; но моя поза говорила сама за себя: сложенные на груди руки, нахмуренные брови и «нога за ногу», — и в тот момент, кажется, я успела подумать что-то вроде: «Чёрт! Какого хрена?» — но сказать получилось только лишь одно: — Ясно.
Снова припадая к окну, я с недоверием продолжала искоса следить за развевающимися на ветру флажками — всё это не внушало мне уверенности в предстоящем веселье, — но что мне было думать, когда Ник так тепло отозвался об этом цирке? Признаюсь, после его слов я серьёзно начала задумываться о том, как бы мне только расслабиться и повеселиться; и знаете, уже через несколько минут во мне горело желание быть среди той толпы, что искрилась от счастья, только купив билеты у рядом стоящей кассы — она ломилась от вырученных денег, — и хотелось также быть в центре всеобщего ажиотажа, ожидая представления как ребёнок, который в первый раз увидел цирк не на обложке какого-нибудь рекламного плаката, а в реальности.
Минуя множество гостей, мы оказались на трибунах цирка. Еще до представления я отчётливо ощущала запах свежего попкорна и сладкой ваты. Место Ник взял отличное: литерная ложа с номерными буквами открывала отличный вид на манеж, да и к тому же соседи оказались нешумными. На трибунах было темно, но манеж заблаговременно осветили. Когда толпа разошлась по своим местам, началось представление, — я до сих пор помню то волнение, что заставляло меня улыбаться во время всего шоу; это волнение по своей сути было грандиозным, ведь каждый человек, находящийся в тот день на трибунах, так или иначе ощущал его: между выступлений зрители взрывались громкими, оглушительными аплодисментами, люди вскакивали с мест, приободряя артистов, а некоторые настолько забывались, что буквально не отрывали свой взгляд от манежа, — таким образом, не было ни единого человека, который бы относился ко всему представлению скептически — все были счастливы.
Программа вышла насыщенной: первым делом манеж наполнили обаятельные клоуны в масках с нарисованными эмоциями; проходя между рядов публики, они одарили зрителей подарками и улыбками — этим они определённо заинтересовали гостей; затем уже, когда зрительские симпатии достигли предела, началось время истинного шоу — шоу акробатов на лошадях. Неожиданно резко взорвались хлопушки, знаменуя выход конных всадников. Тогда я ещё вздрогнула и чуть ли не соскочила со своего кресла — хлопок раздался у меня почти что из-за спины, и я могу поклясться, что такого большого количества адреналина мой организм еще не испытывал вплоть до того момента. Через некоторое время публика, раззадоренная клоунами, начала неистово кричать — кажется, именно клоуны и кричали больше всех, — и наконец лошади выбежали на манеж крупной вереницей. Даже трибуны цирка начали содрогаться в такт цоканью копыт. Но наездники — кстати, тоже в масках, — недолго ждали после своего выхода, и, не оставив зрителям ни секунды на передышку, тут же под оглушительные аплодисменты начали перескакивать с одной лошади на другую, и сцена тем самым стала похожа на водоворот. На фоне оглушительно громко играл оркестр — его пригласили из города. Интересно только: как же удавалось оркестру заглушить этот рев толпы?
Всё моё внимание само по себе принадлежало манежу. Сцена захватила мой взгляд полностью — признаюсь: у меня захватило дух от такого представления. Оглядывая лошадей и акробатов, сидящих на них, в этой суматохе я даже не заметила других гимнастов — в это время они неизвестно как спускались вниз по тросам, закрепленным на самом верху шатра.
Достигнув половины своего пути, гимнасты спрыгнули вниз совершенно без страха, прямо в «водоворот», созданный конной вереницей. Что есть силы Ник вжался в кресло, — я знаю: он сам боится высоты и не лишен сочувствия по отношению к другим, — поэтому мне не оставалось ничего более, чем только взять его руку покрепче и сжать ее.
— Ты видишь? — совсем тихо прошептал тогда он.
— Да, — ответила я. — Высоко.
Тотчас растянутый всадниками батут с легкостью принял гимнастов, однако их передышка выдалась недолгой — уже после приземления они снова взмыли в воздух, выкручивая в воздухе все новые и новые трюки. В это мгновение мне повезло заметить: из-под купола опять показались тросы. Гимнасты прыгнули снова, вытягиваясь во весь рост — и вот они все почти одновременно уцепились за перекладины, кто куда смог. Батут довольно быстро свернули, освобождая манеж для нового выступления, и все поспешно ушли внутрь, будто бы ничего и не было; лошадей увели за собой в последнюю очередь.
Откуда-то сверху скинули сетку. Ее быстро натянули по периметру партера, и в какой-то степени манеж даже начал напоминать довольно крепкую птичью клетку, но с дрессированными животными.
Теперь всё внимание зрителей переняли на себя только что появившиеся фокусники и дрессировщики — получились отличные сочетания, к примеру, когда тигр прыгал через импровизированное кольцо летящих шариков, — оно создавалось жонглером-иллюзионистом — и когда выдрессированные медведи под тщательным надзором фокусника распиливали коробку с лежащим там человеком.
Но тут раздался грохот.
— Боже, Линдси! — выкрикнул Ник в испуге, услышав неожиданный шум.
Я до сих пор помню звук цепей, как некстати сошедших со своего места, и бесконечно громкое лязганье тросов, карабинов и прочих штук, сорвавшихся в момент одновременно, и весь этот грохот, ставший настолько невыносимым, что вскоре начал перекрывать своим треском оркестровую музыку, и что самое главное — оглушительный крик сидящих совсем рядом соседей, только недавно показавшихся мне совершенными тихонями.
— Ты видишь того человека? — и снова повторил свой бессмысленный вопрос. — Какого чёрта это все…?
Непроизвольно и из моей груди вырвался испуганный вопль — сдержаться было трудно: казалось, что вот-вот, буквально вот несколько секунд, и на тебя упадёт что-то, упадёт всё то, что тогда так неестественно шумело, ломалось, скрипело и трещало. Многие зрители предпочли не медлить: кто-то тут же выпрыгнул со своих мест, кто-то лишь прикрыл свои головы руками, опасаясь, что на них что-то рухнет — настолько этот звук раздавался неожиданно и оглушительно. Оркестр наконец замолчал полностью.
— Линдси! — опять прокричал Ник. — Линдси, нам нужно уходить!
Один из гимнастов, висящих в воздухе, со стремительной скоростью начал падать вниз. Я замерла в ещё большей панике, при всём при этом обеспокоенная состоянием Ника. Неизвестно было только одно: сделал ли гимнаст это специально? Мне казалось, что остальные артисты уже давно слезли с тросов, чтобы подготовиться к следующему выступлению.
— Стой, стой, не надо, — как можно увереннее попыталась сказать я, но мой вид тогда вряд ли можно было назвать уверенным: язык заплетался, в глазах темнело, уши закладывало от громких звуков, а тело и вовсе не слушалось — уже и я сама вцепилась мертвой хваткой в руку Ника, вжавшись в кресло что есть силы и только лишь наблюдая за сценой. — На выходе, должно быть, на выходе… толкучка! Там, должно быть, сейчас адское месиво, — то и дело запинаясь, выдала я в свое оправдание.
Вдруг грохот прервался — что-то остановило трос. Тело гимнаста содрогнулось.
— Сломалось? — в недоумении зашептал один клоун другому. Он беспардонно стоял среди кресел, препятствуя потоку зрителей.
Я услышала отголосок этого вопроса. Но догадалась, — это, кстати, был верный ответ, — сразу же: сломался не только трос, но и гимнаст. До сих пор даже страшно представить, что испытал тот человек в последние минуты своей жизни.
— Здесь нельзя находиться! Пойдём! — такие отрывистые фразы то и дело сопровождали меня, но было бесполезным даже и пытаться перевести мое внимание, — в заключение только одно: невозможно сделать, — но Ник пытался; пытался даже схватить меня и уволочь за собой, крепко обняв, даже если впереди нас ожидала толпа обезумевших зрителей, — таких же как и мы, простых, неспособных выносить такой ужас, — в конце концов у него даже получилось — бледное лицо Ника говорило само за себя, и мне было не так уж и сложно понять: «Для нас обоих опасно находиться здесь», — не помню, прозвучала ли такая мысль у меня в голове или же я громко произнесла её, но Ник сразу же среагировал и рванул на выход, прижав меня к себе, чтобы не потерять в толпе.
Тем временем пояс с тросами, прикрепленный к животу гимнаста, уже успел перетянуть брюшную полость, и позвоночник, потакая возникшему в теле напряжению, неестественно выгнулся в обратную сторону; все застыло, лишь только руки покачивались плетями из одной стороны в другую как маятники. Передо мной предстала отвратительная картина, и от вида несчастного меня чуть было не стошнило — мой взгляд все ещё невольно цеплялся за сцену. Я не понимала ни капли происходящего, не понимала ничего, что уже успело произойти, и не понимала того, что будет; думала лишь только о том, насколько это состояние ужасно — будто бы передо мной и не человек вовсе — тряпичная кукла! — и весь этот страх заставлял меня еще больше цепляться за Ника.
— Да, — ответил клоуну напарник. — Ужасно… Даже и не знаю, как отреагирует директор.
Но все это длилось недолго.
Полуживого гимнаста почти сразу же потянули назад, под купол, подальше от зрителей, и страховка, соединенная с общим механизмом — единственное, за что можно было тогда тянуть, — эластично растягивалась — видимо, пыталась компенсировать удары, хотя было уже поздно. Цепи опять затрещали. Неравномерный подъем заметно сказывался на надежности такого способа страховки, поэтому довольно скоро тело начало представлять собой мертвый груз, колеблющийся туда-сюда. Раскачиваясь, оно пролетало над зрителями.
Но только после всего этого ужаса я заметила еще бо́льшую проблему.
Пусть зрители и продолжали разбегаться кто куда, уже не в силах сдерживаться, звери, напротив, с каждой минутой подходили все ближе и ближе — они проявили чрезвычайный интерес, столпившись прямо под висящей тушей. Видно было, как те жадно облизывались, посматривая на лакомый кусочек.
Однако это было отнюдь не самым главным. Если бы я только знала, что́ именно тогда вспоминали те послушные, тщательно выдрессированные животные, — всех же их учили трюкам в детстве, правильно? — им подвешивали свежее мясо на крюк и мотали им из стороны в сторону, заставляя тем самым тигров прыгать через кольца, а медведей — взбираться по конструкциям и так далее, — ну, знаете, учили самым щадящим и терпеливым способом, — если бы я только знала это, не думаю, что тогда еще надеялась на более-менее счастливый исход.
Тело вздулось. Постепенно выступали вены на конечностях, шея тоже принимала уж слишком подозрительное положение, напрягаясь, — издалека создавалось ощущение, что трахея вываливается вперед под острым углом. Пальцы на руках постепенно становились все синéе и синéе — гимнаст задыхался, и каждый в этом зале понимал: уже бесполезно что либо предпринимать, — но несчастное тело артиста продолжало биться в слабых предсмертных судорогах.
Когда толпа под конец вспыхнула возмущенными, местами истерическими возгласами, один из тигров, хищно скалясь, накинулся на тело.
Треск
Хруст
Щелчок Подвесной блок, удерживающий трос, мигом сломался, и несколько металлических тяжелых дисков устремились вниз. Упал вместе с тем и полумертвый акробат, все в таком же положении — теперь ещё больше казалось, что тело «сломалось» как марионетка, нечаянно брошенная создателем. Трение цепей все еще продолжало создавать неприятный звук, от которого закладывало уши. Телу не успели помочь — оно с силой грохнулось на пол. Багровая кровь почти сразу же слилась с красным манежем, став почти незаметной. Немного позже на землю приземлились и другие детали: часть сломанной лебедки, её рычаг, подвесной блок, трос. Особо тяжелые детали оставили после себя увесистые вмятины на манеже, прогнув деревянные балки, и жёсткая, крепкая ткань в этих местах порвалась, не в силах выдержать возникшее напряжение; некоторые штыки, шестеренки и прочий мелкий хлам беспощадно задел тело, проткнув его насквозь. Впрочем, на эти удары тело никак не среагировало — гимнаст был мёртв уже как несколько минут, а то и больше. Звери не подпускали никого к телу, и даже дрессировщики не могли усмирить своих подопечных после такой пышной трапезы. Вскоре уже почти все звери, даже самые робкие и запуганные, набросились на тушу; через несколько секунд стало видно: они успели разорвать брюхо, вспоров живот именно так, чтобы зрители смогли изучить анатомию умершего во всех подробностях — конечно же, на деле это оказалось не так приятно; в медицинских справочниках это выглядит более привлекательно. Меня трясло — я чуть не упала в обморок. Никогда ещё мне не приходилось видеть чью-то смерть. Именно тогда я снова вспомнила своего брата — именно его я и потеряла; именно из-за него меня настигла апатия, граничащая с депрессией и суицидальными мыслями; именно из-за него на меня нагрянул весь этот кошмар — перед посещением цирка и после. Страшно было. Очень. Успокаивало лишь одно — Ник был рядом. А ведь же я тогда даже не знала… по крайней мере не догадывалась, как именно брат исчез. Из-за этого в голове появлялись страшные мысли, тут же подгоняемые воспоминаниями: «А вдруг и он умер в таких же муках?» — думала я, но тут же внутренний голос начинал подсказывать мне еще более странные фразы, будто бы играя с моей истерикой: — «Чёрт! А вдруг… Так может быть, может… А если тот паренёк из морга, когда тебя пригласили на опознание, — да, да, всё-таки это мог быть он! — он… мог быть моим братом?» — «Нет, я же точно видела…» — «А вдруг!» — «Нет, я не знаю… Не знаю, не хочу! Нет!» — «Опять бежишь от проблем?» — «Не знаю» — «Чёрт, опять ведешь себя как ребёнок, нужно что-то делать, понимаешь?» — «Не хочу!» — «Иначе может быть поздно, подумай хорошо…» Лишь только что сорванная с лица гимнаста маска заставила меня отвлечься от своих мрачных мыслей — я знаю его. Его — гимнаста. Уже мертвого. В глазах начало темнеть, но я по-прежнему, всё ещё тем же тупым, безэмоциональным взглядом смотрела в сторону знакомого мне человека. Ничего не делала. Просто молчала и смотрела. Меня будто бы парализовало. Просто смотрела — ничего не понимала. В голове я находила лишь бессмыслицу. И лишь через некоторое мгновение, когда к телу сбежались люди, а цирковых зверушек увели — всё это произошло примерно за час; звери успели обглодать тело моего знакомого до костей, и на багровом манеже все еще оставались куски свежего мяса, из которого сочилась кровь, — я начала осознавать: опять ничего не сделала! Просто наблюдала! Бездействовала! Смотрела на все это, когда… когда… …Когда зверски убивали, тешились над мертвым телом. Телом моего знакомого — телом лучшего друга моего брата.И какого чёрта он делал в этом месте?..
А вот и первая зацепка.
Уверена: я перерою весь этот цирк, но найду своего брата любой ценой.
