Пустота

Руки, запущенные в волосы, когда-то цвета спелой пшеницы, пытаются вырвать их с корнем. Эти тусклые серые обломыши все равно нахер теперь не сдались. Больше не для кого ухаживать за ними. Больше никто не пропустит их сквозь пальцы. Не притянет за них к себе, чтобы нежно и жадно вжиматься своими пухлыми, сладкими губами, вырывая сдержанный рык из груди. Теперь из груди хочется вырвать лишь скукожившийся кусок мяса, раньше называвшийся сердцем. Сморщившаяся бесполезная часть тела, немногим ранее еще пульсирующая и живая. А когда-то, совсем давно, эта штука была бункером, закрытым за забором из колючей проволоки. Когда-то — до того, как к ней прикоснулись сильные, теплые, потом ставшие родными руки. Руки, покрытые шрамами от преград, что они преодолевали устойчиво и без капли сомнения. Руки, дарящие спасение днем и наслаждение ночью. Когда-то, кажется, в прошлой жизни. Теперь жизни нет. Как и нет воздуха в легких. Его. Их. Каждого по-своему. Одному из них уже все равно. Он больше никогда не ощутит тепла солнца, дуновения летнего ветра, не почувствует страха за ближнего, вины за беспомощность… Второй уверен, что тоже. Согнутые в коленях ноги затекли до боли. Почти смешно — всего лишь сигналы, посылаемые нервной системой в мозг и сигнализирующие, что с телом что-то не так. Примитивно. Незначимо. Когда из тебя вырывают часть души, раздирают на пополам, уничтожают единственное ценное, что у тебя было — любая физическая боль кажется легкой царапинкой, не заслуживающей малейшего внимания. Глаза расширяются от ужаса, охватывая взором все и ничего одновременно, сердце прекращает гонять по телу кровь. Вместо нее вены медленно и тягуче наливаются свинцом. Тяжесть осознания придавливает сначала к асфальту, теперь к холодному паркету и таким же холодным обоям. Грязная черная майка неприятно липнет к телу. Сколько он уже так сидит? Часы? Дни? Жалюзи опущены, и задернутые шторы лишают возможности отследить время суток. Время. Самая подлая штука, придуманная создателем. Хренов изобретатель, чтоб его! Шутник недоделанный! Нихуя не смешно ведь! Несколько лет, прожитых вместе, — в одно мгновение и недели после — в целую вечность. Вечность из пустоты, безысходности, тьмы. Без единой искорки. Без единого луча — солнце погасло. Оно больше даже не светит. А грело так тепло. Опаляло жарким дыханием шею. Ластилось со спины. Покусывало загривок. Медленно, тягуче, оставляя багровую дорожку следов. Разворачивало к себе лицом и смотрело. Нежно. Трепетно. Жадно. Дыхание перехватывает. Нет. Больше. Сил. Завтра снова кто-то придет или уже сегодня. Проведать, убедиться, что еще не подох. Киришима? Круглолицая? Не интересно. Хоть бы Двумордый — он должен принести еще. Последняя таблетка отправляется в рот и проглатывается без воды, как и предыдущие 3 до нее. Становится светлее. Где-то на краю сознания появляются белые лучи. Пока еще нереальные, но это ненадолго. Впрочем, как и все остальное. Они стоят у алтаря и держатся за руки. Вокруг все такое яркое, праздничное и немного размытое. Разве тогда был дождь? Капля, приземлившаяся на его руку, медленно растекается по тыльной стороне руки. Соленая. — Ты плачешь, Каччан? — Тц, соринка в глаз попала. Я просто счастлив, — уже мысленно проносится в голове. Ослепительная улыбка украшает и без того самое красивое веснушчатое лицо. — Где-то в закинутой квартире неестественно изгибаются уголки пересохших губ. — Любимый, просыпайся. Я приготовил завтрак, — легкое касание губами ко лбу посылает дрожь по всему телу. — Лучше бы это был обед, глупый Деку, — блондин игриво приоткрывает глаза и тянет на себя мужа, ловко подминая его под себя. — Каччан, остынет же! Я так старался, — наигранно обиженный тон только больше раззадоривает. — Ты все равно отвратно готовишь, — Бакуго беззлобно и заливисто смеется, затем, кусая за ухо, томно добавляет — но, если правильно все сделать, становишься весьма вкусным. Разгоряченное тело и громкие стоны лучше любого завтрака. Из-за окна доносится шум волн и далекий крик чаек. Такой же отдаленный, как их первое свадебное путешествие. Тело с глухим стуком заваливается набок и растягивается на спине. Дверь в квартиру открывается. Тяжелые красные ботинки переступают порог, и тихий уставший голос извещает о возвращении: — Я дома, Каччан! На канапе в гостиной в синих отблесках телевизора ворочается плед. По NHK World TV говорят об успешной поимке преступников, угрожавших взорвать центральный банк. Не дождался, уснул. — Ты снова ждал меня здесь? — перчатка тихо падает на пол, и пальцы нежно поглаживают голову, проходясь плавными, почти невесомыми движениями от виска к затылку. — Кровать слишком большая для одного, — сонно, с ноткой беспокойства отвечает парень, бегло осматривая любимого на наличие серьезных повреждений. На этот раз обошлось. — Каччан! — Дверь в палату открывается слишком резко, что звук удара об стену больно отдается в висках. — Не смей помирать без меня, Каччан! — Парень падает на колени рядом с койкой, упираясь лбом в бледную ладонь, и зеленые кудри щекочут руку. — Ну ты-то уже тут. Ну-ну, успокойся, задрот, — не хватало мне еще утонуть в море твоих слез — так и вправду помереть могу. С этими штуками сильно не поплаваешь, — Кацуки взглядом указал на ноги, закрепленные на вытяжке. Изуку её сразу и не заметил. Теперь лишь сильнее разрыдался. — Ей, не волнуйся, балбес, раньше тебя не помру, — вот и кто его за язык-то тянул. — Сам дурак, я же… всхлип… Если я… всхлип… потеряю тебя, то не смогу… не смогу больше… — Глаза опущены в пол, и плечи медленно подрагивают, а затем резко останавливаются. Нежная улыбка зарождается в блестящих от влаги глазах. — Кацуки, — по телу пробежала дрожь. Деку почти никогда его так не называет, если только когда крайне серьезен. — Давай отдохнем немного. Только ты и я. Ребята сильные, справятся тут и без нас. — Немало же он испугался, — безмолвная мысль отправилась в кучу невысказанных замечаний. По всем СМИ только и речи о том, что герои номер 1 и 2 ушли в отпуск на неопределенный срок. Желтая пресса перебирает всевозможные дурацкие причины, поливая грязью, строя заговоры, выдумывая несуразицы. Издательства получше — в поисках секретного места, где запрятались герои. Безуспешно. Пока. Дома на полу в мелких судорогах забилось почти безжизненное тело. Знает, предвкушает, что будет дальше. Столько раз прокручивал этот день у себя в голове. Если бы они не пошли в тот центр… Если бы вообще никуда не уезжали. Если бы не ослабили бдительность, не послабили хватку. — А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А, — немой крик грохотом разносится по округе, растворяясь в шуме полицейских мигалок, машин скорой помощи, пожарных. Сидя на коленях и покачиваясь вперед-назад, бывший герой прижимает к себе бездыханное тело любимого. Слезы грубыми каплями падают на умиротворенное лицо, смешиваясь с грязью и кровью. — Что? Что мне теперь делать без тебя, задрот? Зачем ты меня оставил? Зачем ты меня отбросил? Мы могли бы остаться там вдвоем. Навсегда. Ты и я, как ты и хотел. — Но в ответ гробовое молчание. Кацуки не помнил, как его увезли с места трагедии. Не помнил похорон. Не помнил, сколько дней прошло с того момента, когда он ел в последний раз. Последнее, что он помнит, как Деку подписывал блокнот со своим изображением маленькой 4-х летней девочке. Затем мерцает зеленая молния, девочка вмиг оказывается в его руках, и волна детройского удара выкидывает их из зоны поражения. Последнее что он видит — добрые, любящие глаза и беззвучное движение губ. Тишина. В ушах. В сердце. Оно не бьется. Не стучит. Эхо беззвучности отбивается от серых домов. И больше не существует ничего. Не существует мира вокруг. Не существует мира. Символа мира. По новостям расскажут, что здание рухнуло в одну секунду. Никто не мог предвидеть, предотвратить. В тот день вместе с героем номер один погибло еще 63 гражданских, около сотни были ранены. Великая трагедия, огромная потеря для целой страны. Но Кацуки все равно. Он помер в ту же секунду, когда большая бетонная плита придавила собою тело любимого. Тысячу раз он прокручивал этот миг в своей голове, перебирая альтернативные варианты. Чертов, Деку! Он мог выбежать с девочкой сам! Он мог выбежать вместе с ним, в конце концов! Но реальность слишком упряма. От нее не защититься, не спрятаться, ее не изменить. Герой уже решил спасти тех, кого сможет. Но разве это жизнь, когда родители девочки остались там, под завалами? Когда его мир похоронен под тоннами бетона там же? — Кацуки не знает, что у девочки остался старший братик. Что блокнот Деку подписывал для него. Что последними словами мужа было «Живи». — Живи, Бакуго! — Урарака переворачивает дрожащее в судорогах тело на бок, и белая пена противно стекает на пол. — Кири, в скорую. Звони. Быстро! А вокруг темнота. За окном. В квартире. В душе.