Пустота

Бип-бип-бип… Ритмичное пищание противно режет слух. Глаза слиплись — не открыть. Рука тоже затекла, будто кто-то ее придавил. Пошевелить бы хотя бы пальцами — получилось. — Деку? — еле слышный хрип выдавливается легкими. — Врача, он очнулся, врача! — Знакомый голос громом ударил в уши. Не тот… Черт бы побрал этого Дерьмоволосого, что ж так орать-то. — Бакуго! Мужик! Ты очнулся! Ты нас нехило напугал. Понимаешь где ты? — Выйдите, пожалуйста, — вежливо, но строго приказал врач, — нам нужно осмотреть пациента. — Да, конечно, только оставлю это, — голос Киришимы вмиг похолодел, лицо приняло виноватый вид, а запечатанный конверт плавно приземлился на прикроватную тумбочку. — Мы нашли это несколько дней назад среди бумаг в его кабинете. Не знаю, что тут, но предназначено оно для тебя. Я вернусь завтра, а пока обрадую остальных. Мы волновались за тебя, бро. Зачитанное до потертостей письмо теперь всегда хранится во внутреннем кармане его геройского костюма, домашней футболки, праздничной рубашки. Теперь такое секретное хранилище появилось во всей его одежде, сверху слева, ближе к сердцу. Некоторые строки уже сложно прочесть: они размыты каплями слез, растерты шершавыми пальцами. В нижнем правом углу пятно от красного сухого, — его любимого — левый угол слегка почернел от вырвавшейся из-под контроля искры. Но это неважно, это не нужно. Он все равно знает его наизусть, изучил наклон каждого символа, каждого кандзи. Он точно знает, на каком моменте дрожала рука, где линия была выведена сильнее, чем нужно, с нажимом. Он даже отчетливо видит выражение этого безмозглого предусмотрительного балбеса, когда тот пишет ту или иную строку. Бесит, даже когда его нет. Когда так не хватает! Бакуго не сразу открыл письмо, всматриваясь лишь в нелепое сердечко на конверте и размашистую надпись: «Для Каччана». Не так, не тут. Он должен прочесть его дома. У них дома. Там, где никто не увидит, не будет отвлекать, осуждать. Там, где все осталось как прежде, но как прежде не будет никогда. Дверь в квартиру скрипнула привычно, глубокий вдох и осторожный первый шаг. Что-то не так — слишком чисто, не как он помнит. — Гребанная круглолицая, — прикрывает глаза, раздраженно потирая переносицу, понимает — убралась. Лучше бы убралась из его жизни. И только где-то очень глубоко внутри тлеет маленький уголек благодарности, ведь видеть напоминание о неудавшемся и убираться самому сейчас очень далеко от того, зачем он вернулся домой. Дом… место, где тебя ждут. Дом ли теперь здесь? Или просто квартира, бетонная коробка с вещами и воспоминаниями? Бакуго снимает обувь, плюхается на диван, откидывая голову назад и расфокусировано глядя в потолок. Сколько раз он засыпал тут, не дожидаясь его. Сколько раз находил его точно так же спящим на диване, возвращаясь под утро из патруля. Больно. Слишком. Но находиться в другом месте невозможно совсем. Хочется быть ближе к нему, вдыхать еще не до конца выветрившейся запах. Их общий запах, которой с каждым днем все сложнее и сложнее уловить. Прошел почти месяц с того дня; чуть больше недели он провел в больнице, под наблюдением врачей, огрызаясь, рыча, пытаясь доказать им то, во что сам не верил, но должен был, чтобы его отпустили, чтобы он смог добраться сюда. Ему не нужно было открывать конверт, чтобы узнать, что внутри. Он написал точно такое же письмо, зная, что однажды может не вернуться с неудавшейся миссии. Следовало предположить, что этот сентиментальный идиот сделает так же. Кто же знал, что не вернуться можно и с обычного свидания. — Знал ли ты? — Вопрос в пустоту. Тихий, почти беззвучный. Бакуго смотрит на конверт, хмурится, неприятно осознавая, что кто-то еще держал в руках такую важную для него вещь. Нет, это не так, не вещь, не для него, — часть души. Маленькая, она не заполнит ту пустоту, что осталась у него внутри, но от этого не менее необходимая ему сейчас. Сердце предательски бьется быстрее — снова слишком. Слишком дорого, интимно, важно. Черт, а ведь он запретил им рыться в его вещах. Поменял замки от кабинета, сам не решаясь туда зайти. Наверное, эти дебилы вынесли дверь, пока он валялся в коме. Предусмотрительно, учитывая, что иначе в отключке были бы они. Но к этому он вернется позже. Бережно, несвойственно осторожно открывает конверт, доставая оттуда сложенный вдвое лист. Привет, любимый. Меня уже нет с тобой рядом, прости. Ты знаешь, я бы очень хотел быть сейчас с тобою, лежать в нашей кровати и нежиться в твоих объятиях. Прижиматься к тебе всем телом, греться в огне твоих глаз. Знаю, теперь, когда ты читаешь это письмо, больше невозможно. Но ты должен понимать, если я погиб, это был мой выбор: чтобы защитить людей, защитить мир, защитить тебя. Ох, надеюсь я умру не напрасно. Не хотелось бы потратить жизнь зазря. Хотя что это я несу? Один миг с тобою стоит того, чтобы быть все остальное время или не быть. И, даже если сейчас меня нет рядом, я обязательно дождусь тебя на той стороне. Но я буду ждать долго, терпеливо, только ты не спеши, пожалуйста. — Изуку… — Имя слетает с уст быстрее, чем Бакуго успевает сообразить. Так давно не произносил его вслух, даже мысленно — не мог. Прижимает письмо крепче к себе. Тепло. Обнимает, как давно не обнимал никого. Знаю, тебе сейчас тяжело, потому что мне было бы. И я знаю, что прошу того, что скорее всего не смог бы сделать сам. Слишком многого. Но ты сильный, Каччан. Всегда таким был. Примером, кумиром, идеалом, любовью, воздухом, всей моей жизнью. Так что живи, Каччан. Живи, даже если пока не знаешь зачем. Ты сможешь. Я верю всем своим сердцем. А я буду смотреть. В памяти всплывает последнее, что Бакуго видел перед обвалом. Теперь он видит это четко, замедленно, все его внимание сосредоточено на губах. Теперь он знает, что Деку пытался ему сказать. — Блять, я такой идиот. Смотришь ли ты сейчас? Стыдно ли тебе за меня? Жалко? Не знаю, но знаю, что ты ошибаешься, ошибся. Нихрена я не сильный. Это ты, всегда был ты. И моя сила всегда была твоею. Если бы я только мог тебе об этом сказать. Дальше читать нету сил, только лежать, погрузившись в воспоминания: детские, школьные, взрослые, личные, никому не доступные, теплые, щемящие сердце, выворачивающие наизнанку, заставляющие кричать, ненавидеть, рыдать, любить, обессилено шептать, засыпать. Помни, у тебя остался не только ты. Впусти остальных в свое сердце. Они тоже любят тебя. Беспокоятся за тебя. Друзья, родители… Черт, мама… Надеюсь, она в порядке. Присмотри за ней, пожалуйста, родной. Без тебя она, наверное, совсем пропадет. Передай ей, что я очень ее люблю. И безмерно благодарен за все, что она для меня сделала. За бессонные ночи, беззаботное детство. За счастливую жизнь. За тебя. Ох, кажется, этого я тебе не рассказывал. Что ж, теперь мне уже не стыдно, хах. Передай спасибо ей за то, что поддерживала меня каждый раз, когда я рыдал в подушку, боясь признаться тебе, что влюблен. — Кацу…ки? — У Инко осунулись плечи, почти пустые уставшие глаза и немного спутавшиеся волосы. — Мидория-сан, простите, что не звонил, я просто… — Но договорить не удается, женщина быстро переступает порог и кидается обнимать уже несдержанно дрожа, заливаясь слезами, и все, что остается, — лишь бережно обнять ее в ответ. И о чем я только думал? Ведь, Изуку… Ты ушел не по своей воле. Ни за что не бросил бы родных. Прости меня, любимый, что я так эгоистичен, глуп и слаб. Они сидят на кухне, с пониманием смотря друг на друга. Говорить получается не очень. Вспоминать с улыбкой слишком рано, говорить о настоящем больно до слез. Поэтому они пьют чай почти в тишине, молча разделяя эту боль на двоих. Становится спокойнее и даже чуточку уютно, хотя до непривычного тихо. Обычно они заходили в гости к Мидории-сан вдвоем, и Изуку без умолку болтал, а мама расспрашивала обо всем подряд. — Мидория-сан, можно я?.. — Да, я ничего не трогала. Ты помнишь, первая направо. — Спасибо, я ненадолго. — Можешь не торопиться. Останешься до ужина? Я пока пойду готовить. — Да, спасибо Вам. Подниматься по лестнице с каждой ступенькой все тяжелее. Эта комната хранит столько же воспоминаний, как их общая квартира, если не больше: первое признание, первый поцелуй, не первую и, к сожалению, не единственную ссору. Игрушки, плакаты, исписанные тетради. Бакуго падает на кровать, облокачиваясь на стену и доставая все еще не дочитанное письмо. — Хах, ладно, наверное, я тоже слегка сентиментальный. Так значит эта подушка узнала о твоих чувствах, ботан, раньше меня? И не стыдно тебе? — легкая улыбка почему-то появляется на устах. Интересно, когда в последний раз она была таковой, не искривленной, живой? И тебе, Каччан, — мой дорогой, замечательный и самый желанный муж. Спасибо за то, что научил меня любить. За то, что поверил в меня. Что научил ценить каждый момент. Что подарил столько приятных воспоминаний, мгновений, ощущений. Спасибо, что помогал осуществлять каждое мое желание. Помоги еще один последний раз. Бакуго заглядывает под кровать, в тумбочки стола, шкафа, ища спрятанную шкатулку. Изуку всегда хранил там самое дорогое. Они не носили колец, чтобы на миссиях ничего не мешало, не ставило под удар близкого, если бы злодеи узнали. Об их отношениях было известно лишь друзьям, некоторым коллегам и родителям. Другого они позволить себе не могли. — А вот и ты, паршивка. — Кацуки достал из шкатулки цепочку, которую подарил Изуку на выпускной в академии. — Это тебе, задрот, лови, — красный бархатный мешочек полетел Изуку прямо в руки. — Каччан, это м-мне? — Мягкие щеки начали отдавать красным в цвет мешочка. — Но я. Прости, Каччан, я для тебя ничего не приготовил, а должен был. Блин, это же такое важное событие. Я самый ужасный человек в мире. Я не смогу принять это от тебя. Мне срочно нужно что… — Тц, прекращай бубнить и просто раскрой его, — Изуку поднимает взгляд и видит, как сильно напряжены плечи Кацуки, руки сложены в замок на груди. Защищается? Но от чего? Брови сведены к переносице сильнее обычного, взгляд мутный, выжидающий, грудь тяжело вздымается. Волнуется? От вида такого Кацуки, у него самого начинают дрожать руки. Он неуклюже, еле не уронив, высыпает содержимое мешка себе на руку и пищит. — Каччан? Ты? Что ты имеешь в виду? — Я не хочу расставаться с тобой, — еле слышно шепчет блондин. — Никогда! — В эмоциях орет веснушчатый, кажется, слишком громко, но его это не беспокоит, не сейчас. До Кацуки не сразу доходит смысл услышанного. Только спустя минуту объятий он позволяет себе расслабиться. — Я тоже никогда не хочу расставаться с тобой, Каччан! — Уже спокойнее повторяет Изуку. — Я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю. Больше всего на свете, совершенно не важно на каком. И я точно знаю, мы обязательно встретимся вновь. Всегда твой, задрот Деку =* — Я тоже, любимый! И я постараюсь для тебя, сколько хватит моих сил. Ты только попробуй не дождаться меня там — из-под земли достану! И не ругай меня слишком сильно, если я вдруг приду раньше. Обещаю, это будет не специально, как бы мне ни хотелось обнять тебя как можно скорее или придушить. Тогда на цепочке было продето простое незамысловатое кольцо, теперь красуются два обручальных. Бакуго спрятал застегнутую у себя на шее цепочку под воротник. — Теперь уже можно, так? Теперь ведь тебе уже никто не навредит, чтобы выманить меня, или наоборот? — Металл приятно холодит кожу, а письмо невесомо окутывает начавшее медленно оттаивать сердце. — Мидория-сан, я спускаюсь. Вам помочь с ужином?