Восемь ночей

      Предоставленная ему просторная полукруглая комната была украшена по последнему слову идиотской капитолийской моды. То есть, была настолько яркой и вычурной, что только от одного взгляда на нее можно было ослепнуть. Не зажигая света, Финник подошёл к просторному прямоугольному окну, за которым виднелся разноцветный Капитолий. Внизу все ещё шумели озверевшие капитолийцы, требуя отмены Игр.       В его дрожащих руках поблескивал золотой браслет, который ему только что отдал Хеймитч. Финник долго крутил его даже не замечая этого, затем положил на низкую тумбу у широкой кровати, сел и уставился в темноту.       Оглушающая застарелая боль, распирающая грудную клетку, пронзила тело острым кинжалом. Судорожное дыхание сбивало все его мысли, превращая их в ворох бессвязных картинок.       Финник ощущал липкий всепоглощающий ужас, поселившийся в нём уже так давно, что он и не помнил себя свободным от него. Это чувство парализовало его. Выкручивало тело, заставляя болезненно сжиматься словно в тисках без надежды на спасение. Заполняло душу, пытаясь раскромсать на мелкие кусочки все теплое и чистое, что он бережно хранил от чужих глаз. Путало разум, который и так уже блуждал на грани безумия.       Финник несколько лет сотрудничал с повстанцами и вот наконец-то их день настал. В дистриктах волнения, а в некоторых — настоящие акции неповиновения. Он сам был свидетелем дебоша, который устроили бедные рыбаки в родном дистрикте. Даже сами изнеженные капитолийцы готовы брать президентский дворец штурмом лишь бы отменить возможную смерть беременной Эвердин. А его как будто придавило тяжёлым гранитным камнем. Не вздохнуть, не выбраться.       Плутарх нарадоваться не может на свою Сойку. Уже представлял как будет гастролировать с ней по всем дистриктам с революционными лозунгами. Джоанна во время его излишней экзальтации только глаза закатывала. Хеймитч тоже в предвкушении. Даже пьет теперь через раз. Вот только иногда в глазах ментора мелькало что-то похожее на то, что переполняло сейчас его самого. Давно Хеймитч ни за кого так не переживал.       Их план рискованный, опасный даже слегка сомнительный. Особенно для самих заговорщиков. Неизвестно сколько из них погибнут, оберегая главную цель — своенравную девчонку Эвердин. Ну и ещё ее недопарня. Хеймитч постоянно настаивал, что его спасение — единственное, что для неё сейчас важно. Поэтому спасение Пита становится ещё более приоритетной задачей. Джоанна в такие моменты снова закатывала глаза.       Для него этот план единственный путь к свободе. К нормальной жизни без похотливых капитолийцев, сделавших из него ручную игрушку. Без нагромождений лжи, окружающих его всегда и везде. Без вечного отвращения к себе самому.       Это единственный путь к ней.       Последние силы покинули его под гнетом тяжёлых мыслей. Финник обрушился на кровать и закрыл глаза.       Темнота ночи скрывала от глаз безумную цветовую гамму комнаты трибутов. Тогда была последняя спокойная ночь Энни перед Играми. Ее тонкие аккуратные руки сокрушала мелкая дрожь, а он, сдавленный непонятным чувством, не мог оставить ее одну с мыслями о предстоящем кошмаре. Финник старался отвлечь её различными разговорами о доме, о солёном бирюзовом море и о том, как однажды, его чуть не утащило на дно жуткое морское чудовище:       — Ты принял морского котика за страшное чудовище?       Лицо Энни освещала лёгкая озорная улыбка. Она мило хмурилась, внимательно слушая его рассказ. Лежала совсем рядом, подперев голову рукой. И не отводила от него взгляда. Все же ему удалось немного ее отвлечь.        — В свою защиту могу сказать, что было темно и он издавал очень странные звуки, — ее смех, казался, мягкой музыкой, ложившейся на израненную душу. — И вообще, мне было всего семь.        — Они очень милые и безобидные. Однажды нас всем классом водили на экскурсию. Там их было очень много. Так вот, один из них подошёл сзади и обнял Билли — нашего местного задиру. Так он минут пять после этого стоял молча и не шевелился.       — И после этого ты будешь называеть их безобидными? Я ещё считай, легко отделался.       Она снова засмеялась, добавив, что котик ничего плохого ему не сделал, даже наоборот — Билли с тех пор никого не задирает.       Они ещё долго болтали о всякой ерунде, стараясь скрыться от жестокого внешнего мира, который безжалостно готовился ворваться с необратимым движением стрелок на часах. С проникающими предрассветными отблесками Энни беспокойно заснула на его плече. Финник долго ещё смотрел на ее мерное дыхание, страшась того момента, когда оно оборвется. Под мягкий яблочный аромат ее вьющихся распущенных волос он заснул. Обыденные кошмары в ту ночь его не мучили. Все было впереди.       Красочные воспоминания о ее звонком серебристом смехе, смущённой искренней улыбке, вкрадчивом тихом голосе немного потушили тот разрушающий до основания огненный ураган, который пытался поглотить его каждый раз, когда он вспоминал о завтрашнем дне.       Ему снова придется вернуться на чертову Арену. Изображать героя, бесстрашного и непобедимого, чтобы спонсоры не переставали опустошать свои набитые кошельки. Защищать «несчастную парочку», от которых зависит будущее всего мира. Держать в узде Китнисс, которая не смотря на «золотой знак отличия» будет жаждать его смерти. Следить, чтобы Пита ненароком кто-нибудь не пристрелил — этот парень умеет найти неприятности на свою пятую точку. И все это рискуя своей жизнью.       Финник не может умереть, зная, что это убьет и ее. Не может жить, зная, что Энни могут схватить, сделай он хоть одно неверное движение. Заверения Плутарха, что он обо всем позаботится не сильно его впечатляли и уж точно не успокаивали. Скорее заставляли волноваться ещё больше.       Только от одной мысли, что Энни может оказаться здесь пока он будет на Арене, что с ней может что-то случиться пока он будет оберегать не ее, у него темнело в глазах, измученное сердце делало столько ударов что и не пересчитать, а горло сдавливал удушливый тугой ком.       Он всегда старался ее защитить. Даже когда Сноу пронюхал, что ей становится лучше после того кошмара, что она пережила.       Постепенно терапия помогала, а последствия Игр не так сильно бросались в глаза. Энни перестала закрываться ото всех в своем иллюзорном мире, перестала прятаться от любого неожиданного громкого шума. Разговаривала и прекрасно понимала, где находится.       Финник не отходил от нее ни на шаг с момента ее возвращения. Он знал как никто другой, что самим собой с Арены не вернуться. Можно притворяться, делать вид, что ты счастлив и доволен, но внутри ты понимаешь, что остался там навсегда. Энни в отличие от них всех не притворялась. Она ушла в себя. Не разговаривала, не ела, даже не шевелилась толком. Иногда она реагировала на сильный шум — начинала кричать, приложив руки к ушам, стараясь отстраниться от всего вокруг. Так было и на интервью. Зато прознав, что она не совсем здорова, капитолийцы не вставали в очередь за возможностью проведения совместной ночи. Этого бы Финник не перенес.       Он гулял с ней, разговаривал, рассказывал те истории, которыми она делилась с ним перед Играми. Было тяжело, но мысль о том, что она могла и вовсе не вернуться придавала ему сил.       Они лежали на влажном теплом песке у лазурного моря. Финник привел ее посмотреть на густые светящиеся облака, которые из-за неугомонного сильного ветра быстро сменяли друг друга. И когда он засомневался на что похоже неровное серое облако больше — на медведя или слона, она еле слышно прошептала:        — На маму-медведицу. У нее рядом небольшой хвостик похожий на медвежонка. Вон там, видишь?       Голос был хриплый, как будто Энни несколько недель не разговаривала. Хотя так оно и было.       В ушах зашумело, сердце казалось сейчас просто перегорит от бешеного ритма. Финник смотрел на нее и не верил. Может он ослышался или принимает желаемое за действительное. Он тихо, почти таким же шепотом позвал ее, и она повернула к нему голову и неуверенно скованно улыбнулась. Почти как прежде.       В тот момент тяжёлое не исчезающее чувство, то обжигающее огнем душу ее мучительным криком, то исцеляющее мягким зеленым взглядом прочно укрепилось где-то в груди. И он окончательно понял, что никогда не сможет от него избавиться.       Он и не хотел избавляться. Это яркое всепроникающее чувство освещало его одинокую и бессмысленную жизнь теплым мягким светом. Казалось, что только один взгляд этих невозможных морских глаз выстраивал в нем все то, что методично год за годом уничтожал Капитолий.       За два года до того как случились ее Игры, его родители погибли. У Финника не осталось ни близких, ни родных. Никого, кого Сноу мог бы использовать против него. А это означало свободу. Горькую, с привкусом пепла, развеянного над морем, но свободу. Свободу от той гнусности, с которой ему приходилось мириться с шестнадцати лет.       Кажется, именно в тот момент она и закончилась.       — Слышал, что юная мисс Креста поправляется, — его скользкий лживо-заботливый голос, наполнял весь президентский кабинет, в котором Финник имел честь оказаться. — Наверное, это хорошая новость для Вас.        — Я как и любой ментор был бы рад, благополучию своего трибута. — он старался говорить бесстрастно, слегка лениво, чтобы спрятать напряжение, сковавшего его, сильнее, чем если бы он был прикован к полу железными кандалами. — Однако, Ваши суждения слегка поспешны. Она все ещё не готова к посещению различных мероприятий. По крайней мере так считают ее родные. Доктор с этим также согласен.        — А как считаете Вы?       Острые бесцветные глаза впились в него изучающим цепким взглядом, ожидая определенной ответной реакции.       — К сожалению, не имел возможности понаблюдать за ее состоянием. Поэтому у меня не может быть личного мнения на этот счет.        — Очень жаль. Знаете у милой Энни в Капитолии так много поклонников. И они очень хотели бы пообщаться с ней в более, скажем так, приватной обстановке.       На секунду он представил себе эту «обстановку» и руки сами собой сжались в кулаки. В глубине зашевелилось что-то темное скользкое, что пробуждалось в нем на Арене, когда он отчаянно хотел выжить. И в компании президента с его довольными клиентами.       Сноу усмехнулся и протянул руку к стоявшим в вазе белым цветам. Терпкие розы. Сорвав бутон, он продолжил:        — Вижу, Вы, настолько уверены в ее несостоянии участвовать в светской жизни, что даже побелели от негодования. Надеюсь, это желание защитить наше любезное общество от компании сумасшедшей?       Теперь его злость обратилась на президента. Финник глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Придумав несколько способов изощренного убийства, он даже смог выдавить из себя подобие улыбки.        — Именно. Боюсь, что душевное состояние некоторых привилегированных особ просто не выдержит такой пытки.       Президент снова усмехнулся и обратил взор на розу в своих руках. Он очень долго рассматривал ее, как будто впервые увидел:        — Тогда проявите благородство и спасите этих несчастных. Помнится, никто не находил Ваше общество неприятным. Вы всегда были самым популярным мм… собеседником. — он погладил нежный цветок и протянул его ему. — Предлагаю, это повторить. В таком случае, все только в выигрыше. Ваша подопечная спокойно сможет проходить лечение и дальше, а наши друзья не будут по ней скучать. В Вашей-то компании.       На миг все вокруг погрузилось в резкую обволакивающую тишину. Он не слышал ничего кроме быстрого стука сердца в ушах, в груди, во всем теле. Почему-то захотелось зажать уши руками, чтобы не слышать старческий хриплый голос, неестественно давящую тишину.       Энни это помогало.       Гнетущая пустота ослабла, мертвая тишина ушла, оставив лишь жгучую ослепляющую ненависть в груди.       Финник машинально забрал не раскрывшуюся розу, коротко кивнул и направился к дубовой двери. Кажется, что если он останется здесь хоть на секунду дольше — Финник не выдержит, клокочущее чувство выйдет наружу и он свернёт Сноу шею.       — До скорой встречи, мистер Одейр.       Выйдя он смял белый цветок в руках, представляя, что это толстая жилистая шея президента.       Так начался его очередной ад. Ад, из которого он хочет вырваться как никто другой. Но он боится. Боится, что защищая судьбоносную парочку, не сможет защитить ее. Боится, что погибнет сам, забрав жизнь Энни с собой. Боится, что пытаясь выбраться, он ее потеряет.       Всего на секунду, на долю секунды Финнику отчаянно захотелось, чтобы Энни была здесь. Рядом. Он бы смог ее защитить. Он бы перестал за нее волноваться. Ведь, когда она рядом все плохое просто перестает существовать. Только смог бы он думать хоть о чем-то другом кроме нее?       Он тяжело вздыхает. Мысли о ней приводят его растрепанные чувства, его воспаленный разум в какое-то подобие порядка. Она бы согласилась. Энни бы сделала все, чтобы прекратить тот кошмар, в котором они живут. Она никогда не могла жить в этом гнилом мире. И никогда не сможет.       Вернувшись с очередных Игр, ему было плохо. Финник снова привез два трупа и какую-то бессвязную речь для охваченных горем родных, о том, что он сожалел. И так было каждый год. Ему отчаянно надо было увидеть ее. Чтобы все в этом мире утратило свою значимость, перестало быть. Все, кроме нее.       Он вошёл в дом, который находился напротив его собственного и сразу же заметил ее на диване в гостиной. Энни лежала под пледом, дрожала и смотрела в одну точку. Тело напряглось как от удара молнией. На секунду он испугался, что она снова ушла в себя, но подойдя поближе, он заметил крупные слезы, которые стекали по лицу.        — Энни.       Он сел возле нее на корточки и заставил посмотреть на него:        — Я видела как его убили. Мы с Мэттью часто вместе гуляли и он любил слушать сказки про пиратов.       Она все продолжала и продолжала говорить о маленьком павшем трибуте, который больше никогда не увидит свой родной дистрикт, своих родителей и старшую сестру и прытких дельфинов, резвящихся на закате. Финник только прижимал ее к себе еще крепче, надеясь, что то тепло, что переполняло его сердце сможет ослабить боль в ее.       Он должен взять себя в руки. Он должен сделать это ради нее. Ради их будущего. Ради будущего всех тех, кто не может больше каждый год провожать своих детей на смерть.       А ещё он должен выжить. Чтобы снова услышать ее тихий звонкий смех, который каждый раз даёт ему смысл двигаться дальше.       Финник повернулся на спину и представил как она легла рядом, положила голову ему на грудь. Мягкое дыхание щекотало шею и пробуждало приятные мурашки по всему телу.       Ее образ заполнял все его существо, вытесняя из себя всю темноту, что скопилась в его душе за последние несколько лет.       Он закрыл глаза и сразу же уснул.