Прошлое прошлому

***

      Она не помнит своей смерти. Точнее, неправильно: она помнит, что её зовут Ева, ей шестнадцать (или семнадцать) лет, и она жила в Греции. Кажется. Вроде бы. Это не точно.       Еве шестнадцать лет, и она умерла. Этого, как повелось, она тоже не помнит — все её земные воспоминания подёрнуты томной слоистой дымкой пустоты. Кажется, она жила в шумных ревущих смехом Афинах — иногда по ночам ей снятся ослепительные кровавые огни сонного средневекового, а на губах всплывает полузабытый вкус яблочного сидра, запястья чешутся от ненастоящего зуда, а горло разрывается дребезжанием сорванных связок из-за фантомных криков.       Как она умерла?..       Ева просыпается глубокой ночью в своей постели. По темным стенам легкими мазками ползут светлые тени из-за незадернутого шторкой окна, мягкие голубые простыни сбились, а сама она истекает потом и жаром — проворный язык сам скользит по запястью, и Еве солёно, голодно и страшно, будто из головы у неё вынули очень важную и нужную мысль. Вытащили клещами из гостеприимно распахнутого сознания, но забыли заполнить пустоту ложью.       Её, мать вашу, зовут Ева. И она, черт побери, не помнит, как умерла.       Но здесь это в порядке вещей.       Воспоминания в её голове напоминают незаконченную аляпистую картину сумасшедшего художника, который плеснул масляные краски на холст и остался доволен невнятными разводами тонких нитей, которые, сплетаясь между собой в причудливый узор, создают клубок её прошлого.       И оно, это непонятно-потерянное прошлое, стынет болью, потом и криком в два часа ночи.

***

      Таких как она здесь называют Непризнанными. Изначальное подобное кажется унизительно-брезгливой кличкой, которой хозяин наградил приблудившуюся бродячую собаку, нехотя взятую в теплый дом из жалости, но по прошествии некоторого времени перестает иметь для неё хоть какое-то значение, тая под гнетом её новой жизни.       Новая жизнь напоминает ей какое-то дешевое театральное представление. Она видела такие на земле, в Греции — тени кукол пляшут на полотне, пока восторженная толпа славит удачливых идиотов на первых местах поближе к сцене.       Нет, действительно, без шуток — первое время она чувствует себя исключительно теневой куклой, которая выделывает фокусы на потеху толпе, и это чувство далеко от приятных.       — Тебе нужно либо убедить девушку совершить убийство, либо простить своего мучителя. Твой выбор, Ева?       Ангел Кроули снисходительно-добр к ней. Обычно он не даёт ей простых заданий, но при этом оставляет четкие инструкции на оба варианта развития событий — ангела и демона соответственно; всегда чуток к её состоянию и позволяет ей некоторые вольности вроде выхода с лекции на пять минут — все в порядке, Ева. Тебе нужно успокоиться, принять лекарство и умыться холодной водой. Всё в порядке. С Непризнанными такое бывает, тебе нужно лишь потерпеть.       Потерпеть.       Ева терпит. Она послушно пьет таблетки, растворенные в травяном чае вместо обычного завтрака; ложится спать ровно по установленному режиму с закрытыми шторами и окнами; приходит на лекции за пять минут до их начала и никогда не меняет свою парту.       Даже если она идет по пути демона.       В ней нет злобы или желания напакостить, её чувства не рвутся ураганом бесконечной жуткой ярости из глубин двоякого нутра, а послушное (не) человеческое сердце не стучит шестьсот шестьдесят шесть ударов в минуту, но каждый божий раз, когда водоворот выплевывает её на землю, то её сознание дробится жарким наплывом эмоций, которые подталкивают её к наиболее жестокому варианту решения поставленной задачи.       Её прошлое — несвязанные ломкие картинки, полные крови, криков, плача и воя, который звучит в её ушах звоном ударов в гонг, а сама Ева — дьявольский лёд мимолетного гнева, который рушится на беззащитных людей праведным пламенем.       Стоит ей оказаться среди людей, как она превращается в маленького, но безумно жестокого дьявола на левом плече очередной жертвы.       — Это задание не должны быть сложным для тебя, Ева. Ты подаешь большие надежды. Так что же?       — Как всегда, ангел Кроули, — Ева проводит кончиками пальцев по столешнице, не поднимая глаз, продолжая бессмысленно разглядывать лежащий пред ней учебник, — я подтолкну смертную к убийству.

***

      — Значит, ты всё-таки станешь демоном?       Фенцио лежит прямо на траве и бессовестно пялится куда-то в сторону — он думает, что Еве незаметно, но та прекрасно понимает, что он разглядывает Мисселину, сидящую на трибунах вместе с Ариэль. А на кого точно он смотрит — первую или вторую, она понятия не имеет, хотя и догадывается.       — Да.       Ева перебирает в руках тонкие золотые кольца. Некоторые она примеряет на пальцы, а некоторые отбрасывает в сторону, на расстеленный плед. Это монотонное занятие её успокаивает — вытащить, протереть, надеть, прокрутить, снять, отложить. Всё просто.       — Так и знал, что нельзя оставлять тебя один на один с Арес. Всю голову тебе забила, да?       Фенцио тяжело и недовольно вздыхает, возвращая ей своё внимание — глаза у него укоризненные и очень грустные, будто он сам ещё не решил, что в нем преобладает: обида или все-таки… Обида.       Наверное, он хотел, чтобы она стала ангелом.       — Не мели чепухи.       Ева наконец-то выбирает кольцо, которое нравится ей сильнее всех остальных — белое золото и красный камень, яркий, сияющий, такой чистый и красивый, что глаз оторвать невозможно.       А крылья за её спиной тоже красные. Может, она и не помнит, как умерла, но зато совершенно точно знает, как будет жить. Она давно уже выбрала свой путь.