Прошлое прошлому

***

      В отличие от многих других, тех самых, потерявших память в последствиях своих смертей и боли, Самаэль по большей части предпочитает не помнить на абсолютно добровольной основе. Может, так ещё и проявляется очередное мерзкое гадство его жестокого ненормального характера, а может и нет. Может, вся тайна кроется в полярно другом, теряется в совершенно иных условиях, которые только можно было бы представить.       Может, дело не в его характере? Может, дело в этом, что это очень и очень просто?       Просто — совсем ничего не помнить и никогда не вспоминать, просто — чистая вылизанная пустота израненного окислённого отравой и сомнениями нечеловеческого высшего разума, полнейшее полотно хлорки и белизны всех его мыслей и желаний, в которых иногда (читай: почти всегда) всплывает что-то очень старое, жутковато-страшное и совершенно, совершенно безумное, что-то жестокое и безжалостное, что умеет причинять боль лучше всех палачей ада вместе взятых.       Поэтому лучше быть беспамятным.       Не помнить.       Ничего.       Абсолютно ничего.       Чистый лист, всё с самого начала, решето специально испорченных воспоминаний — больше нет, чем да, потому что иначе уже невозможно, никак невозможно.       Проще забывать всё то плохое, что сделало Самаэля самим собой. Что возвело его на очередной окровавленный трон и положило ему костяную корону на голову. что дало ему право мучить и пытать, что позволило ему возвыситься над всей остальной примитивностью, которая под подошвой его сапог всего лишь пыль.       Весь мир под ним — пыль и песок.       Но как бы он не старался убирать старое, ненужное и наносное в дальний угол своих размышлений, засовывать подальше и оставаться один на один, все равно одним он не был.       Их всегда была двое, но сейчас остался лишь изгнанник Самаэль и его боль.

***

      Шепфа говорит, что он тиран.       Она это, впрочем, говорит всегда, с того самого времени, когда они впервые разделили небесный престол на двоих. Ещё с тех далёких времён, когда они сидели и правили бок о бок, а не по отдельности, каждый в своём маленьком измученном королевстве, лишенные общества друг друга пускай насильно, но счастливо.       Вместе им было трудно, но… Шепфа не замолкает даже сейчас. Её голос — убаюкивающая сонная молитва на устах усталого умирающего священника; её голос — грохот бессмертной чистой крови в ушах; её голос — тихий шелест промозглой тонкой зелени в роскоши её садов.       Голос Шепфы по всюду, она сама — везде. Она и есть мир.       Мир, который говорит о нем, изгнаннике Самаэле, даже теперь, когда он создал из подземного хтонического ужаса нечто прекрасное и великолепное.       Когда он создал величие Пресподней своими собственными руками. Построил, выкроил. вылепил, сшил из нитей своего тела, обмотал кровяными жилами и запечатал силой своей жестокости.       Самаэль создал Преисподнюю.       Самаэль собрал её по камешку, по кирпичику; после вознёс стены из чёрного мрамора, заковал лаву в тиски детских светильников и поместил самый безжалостный страх в кулон на шее у воющих собак на страже ворот. Он из самого светлого дня сделал безлунную и беззвездную ночь, полную смеющихся кошмаров и песочных надежд. Он наделил своих подданных умением видеть во тьме свет — тонкий блеск свечи в глухих болотах, блуждающие огни его томной нежности. Подарил им право рассекать тяжелые сумрачные небеса сильными взмахами перьевых птичьих крыльев.       Он, Самаэль, создал ад!       Он создал Преисподнюю. Он создал демонов. Он создал своё собственное королевство.       И ему, подери кто-нибудь его любимую сестрицу, никто не нужен. Никто и никогда.       Его ныне зовут Сатаной и любят так сильно, что даже забавно; перед ним лебезят, ему не смеют перечить — что может быть лучше смеси всеобщего страха, любви и уважения? что может быть лучше вкуса этой восхитительно-запретной горьковато-сладкой власти, что тает на его языке клубничной карамелью торжества?       Презрение Шепфы.       Презрение Шепфы пережить гораздо труднее, чем всё, что творил, творит и будет творить позднее. От её презрения некуда деться, и она никогда не перестанет ему о нем напоминать — о своем мерзком и ненужном презрении. Оно в её издевательской тонкой улыбке её губ, в блеске её локонов, в её любимом серафиме Ребекке, в солнце, в свету, в отражении на воде, в пыли, в песке, в…       В нём. В Самаэле.       Шепфа его всегда презирает — о, томная царица небесная, ни грамма прощения и хотя бы мимолетного понимания в пламенеющем взгляде ярко-голубых глаз. На самом-то деле (там — за тенью беспечной божественной иллюзии) кроется надменная пустынная чернь, сонные мрачные чернила его собственных глаз, кое-как спрятанных за иррациональным дьявольским кармином.       Шепфа будто говорит — смотри, брат мой, у меня глаза голубые, будто нежное июльское небо, васильки и мягкость, а твои красные — ну точно кровь! Кровь, лава, безумие, ужас, всё ведь так просто, разве нет? Я — добро, ты — зло, всё просто и понятно. Как дважды два. Ты плохой, а я хорошая. Разве это не так?..       Не так.       Потому что Самаэль знает, что всё совсем не так, но предпочитает просто забывать об этом.       Забывать всегда проще, честно говоря.

***

      В его постели спокойным и мирным сном спит смертная женщина. Хотя, наверное, Самаэль снова говорит неправильно — она на деле давно уже мертва, раз за её спиной шелестит золото ангельских крыльев, но… Когда-то она была смертной.       Кажется.       Он не помнит.       Он, честно говоря, совершенно не помни всех тех женщин, которые бывали в этой постели до неё. Их было много, с разными именами, телами и вкусами, с разными голосами и глазами, но все они сливаются в одно нелепое серое пятно, расплываются в его сознании в сплошное и ничего не значащую пустоту, скрываются за пеленой забытья. истончаются и тают где-то в глубине его сердца.       Хотя до сердца они никогда не добирались.       Сатана предпочитал не помнить их даже будучи ещё Самаэлем, правящим небесами рука об руку с сестрой, но её забыть было отчего-то намного труднее, чем всё, что было в его тягучей бессмертной жизни ранее.       Если постараться, то он даже мог вспомнить её имя — шелест тонких черных простыней, ворох длинных льняных кудрей на его подушке, мягкий аромат цветочных духов — Айви. От неё пахло юностью и чем-то солнечным. Чужеродным, но по больше части приятным. Очень приятным.       И очень желанным. Очень.       Сатана наконец закрывает уставшие глаза, когда ложится рядом и сгребает её в охапку, подтягивая поближе к себе. Айви тёплая, от неё пахнет светом и жизнью.       И, кажется, чем-то ещё.       Чем же?..       Где-то там, глубоко в лаве и крови, Лилит поднимает бунт.       Лилит поднимает бунт, а Самаэль бесполезно проводит целые часы, с нежностью целуя в белоснежное острое плечо непризнанную женщину, крепко спящую в его постели.       И он предпочитает забыть о том, что ждёт их дальше. Его самого, его боль и эту беспечную спящую Айви.       В конце концов, в незнании и отсутствии воспоминаний кроется спасение.       Не так ли, Ева?