В две тысячи двадцатом

По правде говоря, окончить университет — большая роскошь. Не потому, что защитить диплом в две тысячи двадцатом какая-то непостижимая задача, а потому что дожить до этого момента удается теперь не каждому. В две тысячи двадцатом люди стали бояться любви как огня. Не зря. Одна ошибка будет стоить жизни, теряющаяся в цветах в легких. А людям свойственно ошибаться, людям свойственно прыгать из огня да в полымя — эту человеческую природу не может укротить даже ханахаки. Люди все знают, но бросаются в любовь пушечным мясом. Откуда взялась эта болезнь не знает никто — все страны обвиняют друг друга, все ученые ломают головы, умирают следом. Человечество погибает, но Чанбина это едва ли беспокоит. Все, что его не касается, давно отходит на десятый план, только так можно выжить в этом мире, где крепкие стены черствости вокруг тебя могут защитить от смерти. Это единственный выход, который Чанбин нашел, и он уверен, что один такой умный, что он один не просто порассуждал об этом с Минхо и снова начал делать по-старому. Чанбин думает, он единственный, кто не разменивается на пустой треп и делает так, как говорит. Сказал, что не чувствует и действительно не ощущает под ребрами ровным счетом ничего, кроме мерного биения сердца. Даже скучно, но зато он жив. Говорят, на данный момент, пока болезнь развивается, единственное лечение — операция, где цветы из тела буквально вырезают, ломая для этого ребра, разрезая мясо, а что главное — не оставляя после совершенно никаких чувств. Так быть не должно, но почему-то гении этого мира справиться с побочным эффектом не могут. Чанбину двадцать три и он оканчивает университет в этом году. Смотрит, как его одногруппники уходят один за другим, он уже не помнит и лекции, чтобы кто-то да не заходился в кровавом кашле. Это начинало откровенно раздражать, и Со мысленно желает всем им лечь на операционный стол и вскрыть себе грудные клетки, чтобы заткнулись нахуй уже. Жаль, что пока эта роскошь не всем доступна, только людям со связями и деньгами — о простом народе никто, как обычно, не заботится. Во всем этом сброде Чанбин уважает только Минхо. Тихий, неприметный, не корчащий из себя жертву любви. Он единственный, с кем хоть как-то контактирует Чанбин. Изначально он пытался вывести того на обсуждение одногруппников и их глупости, что влюбились так неосторожно, но Минхо поджимал губы и криво улыбался, всем видом показывая, что такой херней он заниматься не будет. Честно? За это Чанбин начал уважать его еще больше. Вся группа, если не поток (а что их там осталось-то, ханахаки вырезала за год всех справедливо проживающих свою молодость подростков, как в книжках первое разбитое сердце стоило им слишком дорого в две тысячи двадцатом), прекрасно знали о самодовольстве Чанбина, знали, как он их всех презирает, как брезгливо морщится на их кашель. — Попроси у своего папаши деньжат и сделай эту хуеву операцию, — не выдерживает одним днем Чанбин и, прерывая лекцию, оборачивается на Бан Чана — их старосту, — у которого всю студенческую жизнь был парень, замутивший втихую в итоге с преподавателем. У Чонина — ветер в голове, у Чана — лаванда в легких, и его уставший взгляд встречается с озлобленным взглядом Чанбина. Вся аудитория замирает, оборачиваясь на этих двоих, но Со слишком упертый, а Чан — слишком умный. — Я попрошу, не волнуйся, — совершенно спокойно отвечает он, слегка приподнимая подбородок и глядя на Чанбина сверху вниз. — А ты, Со, перестань ненавидеть всех окружающих за то, что сам боишься полюбить и заболеть. Чанбин округляет глаза да и только — вместо пачки колких слов вылетает только шумный выдох. Чанбин не знает что сказать, а Чан смотрит дерзко, с подозрительным огнем для того, кто уже неделю кашляет в платок на последних партах. Видимо, понимает, что терять нечего, что хочется обидеть в ответ как в детстве — ты меня и я тебя, хочется в страхе за свою жизнь дать всем своим эмоциям волю. Это его последние полтора месяца, в конце концов, за которые разлюбить парня, с которым они были четыре года, он не успеет. Со впервые не находит, что ответить и просто молча разворачивается, а аудитория с облегчением вздыхает, вероятно, просто тихо радуясь, что хоть кто-то высказал Чанбину все, как есть. А тому и ответить нечего, потому что, правда, боится. До ужаса. После этого Чанбин действительно сбавляет обороты. Решает, что нет у него времени распыляться на глупых одногруппников и все внимание нужно сосредоточить на дипломе. Минхо охотно эту тему поддерживает, хрустя огурцом, и Чанбин кивает, вслушиваясь в будничный гул, витающий в воздухе в столовой на большом перерыве. — Ты выбрал куратора? — спрашивает Чанбин, ковыряя свой рис и ритмично толкая коленку одногруппника под столом, чей взгляд ускользает куда-то вбок. Со хмурится и оборачивается, прослеживая взгляд и цепляясь за небольшую компашку курсом ниже у входа. Он видел их на каких-то мероприятиях, кажется, активисты, да по ним и видно — улыбаются во все тридцать два и громко хлопают ладонями в дружеском приветствии. Чанбин поворачивается обратно и жует холодный рис дальше. — Земля вызывает Ли Ноу. — Что? — потерянно спрашивает Минхо, неохотно переводя взгляд с ребят на Чанбина. Со не дурак, понимает, что Ли, тихому по своей натуре, не хватает какого-то взрыва, потому его и тянет на всяких тошнотворно влюбленных в жизнь людей. Как он все еще дружит с Чанбином — загадка. — Диплом писать собираешься или хочешь до конца универа залипать на малолеток? Сейчас только октябрь, но это не повод откладывать все в долгий ящик. — А, да, — слегка потерянно отвечает Минхо и Со выжидающе хмурится. — Ли Феликс согласился, так что… — Енбок, который единственный из всех преподов отказывается ставить мне зачет? — ехидно говорит Чанбин, отодвигая пустую тарелку и откидываясь на спинку стула. Зачем любовь, если можно пожрать. — Он самый. И мне как раз нужно к нему, так что, увидимся позже, — мягко улыбается Минхо и подхватывает портфель, салютуя и спешно двигаясь куда-то к выходу, на что Со хмыкает и краем глаза замечает, как за Минхо увязывается парень из той самой компании следом.

***

Чанбин считает, люди сами ищут себе проблемы. У него дома полноценная семья, старшая сестра, которая задаст жару любому, и в целом все хорошо. Чанбин ею действительно восхищается и понимает, вот такими должны быть люди — упорными, знающими себе цену, не позволяющие любви убить тебя. Он смотрит на нее через розовые очки и не знает, что его сестра не просто боится того же, чего и он, она действительно страдает. Чанбин идет по ее пути и не знает вторую сторону медали. Вероятно, до тех пор, пока не выбирает себе куратора. По правде, среди преподавателей он славился как раздражающий заучка, придирающийся ко всему, к чему можно и нельзя, вероятно, поэтому у них с Феликсом и не срослось — оба гордые умные бараны, чьи споры наблюдала вся аудитория не раз. Профессора уважают Чанбина за ум, но не за характер, и его любимые преподаватели, у которых он не был любимым учеником, один за другим его вежливо разворачивали. Оставался только один, тот самый, кому всегда было плевать на то, что происходит у него в аудитории, кому всегда было все равно, списана работа или нет, вероятно, к дипломам своих студентов он относится так же и помощи от него ждать не стоит. Чанбин сжимает флэшку и заходит в кабинет. Его встречает, однако, не тот старикашка, бубнящий лекции, будто откинется под конец фразы, и Чанбин уже хочет извиниться и выйти, но его останавливают. — Ты к профессору? — донельзя приятный голос разрезает тишину и Со останавливается, не убирая ладонь с ручки двери. — Да, я выпускник, хотел обратиться по поводу диплома, но раз профессора тут нет… — Будь уверен, он все равно спихнет тебя по мою душу, так что проходи и рассказывай. — Ты кто вообще? — приподнимает бровь Чанбин, скользя взглядом по парню напротив. — Хван Хенджин, лаборант и тот, с кем тебе нужно быть повежливее, если ты хочешь хорошо защитить диплом, — просто отвечает парень и встает из-за преподавательского стола, обходя и опираясь на него поясницей. Чанбин не помнит его, но по правде говоря, Со вообще редко когда запоминает людей — есть дела и поважнее. Парень хмурится, подавляя порыв выйти из аудитории прямо сейчас, но он понимает, что это его последний шанс писать диплом не в одиночку. — Со Чанбин, — отвечает он и подходит ближе, протягивая ладонь, которую Хенджин охотно крепко пожимает. С этого все и начинается. Чанбин садится за первую парту и его звучный голос бродит по пустой большой аудитории, рассказывая о выбранной теме и идеях. Хенджин периодически одобрительно кивает, смотрит материалы на флэшке и иногда вставляет между фраз лаконичные вопросы. Со действительно рад, что от разговора с кем-то, кто не семья и не Минхо, ему не хочется блевать. Хван обещает, что передаст все профессору и отпускает Чанбина, отсидевшего добросовестно все пары, наконец-то домой. Минхо ему как-то даже завидует, Чанбин никогда не грустит, не переживает, в его голове только учеба и злоба на весь окружающий мир. Возможно, так легче, но сам Ли этого наверняка знать не может. Они с Чанбином действительно ужасно разные, но и не сказать, что они друзья. Просто компания, чтобы не быть в универе по одиночке, обычное дело. Минхо всегда был слишком чувствительным, ценил любое внимание к себе, но также знал, что таким, какой он есть, его не примет никто, особенно Чанбин, тот самый упертый Чанбин, который никогда не признает чужую точку зрения. На самом деле, Минхо действительно хватало и того, что с ним кто-то рядом есть — эфемерное ощущение, что ты не один. Они были действительно единственными приятелями друг у друга, поэтому, когда последняя, пятая пара у того самого профессора, который стал куратором Чанбина, добивает последние работающие извилины, Минхо сдается что-либо запоминать и просто ложится на парту, поворачивая голову к Чанбину. — Слушай, но если влюбиться взаимно, ты же не заболеешь? — тихо спрашивает он, но этого хватает, чтобы Чанбин уловил его голос, а не бубнящего разваливающегося деда у кафедры. — Ну, да? — дописывая строчку, отвечает Со, после переводя взгляд на парня. — Но соотнеси шансы, что твоя интрижка с кем-то перерастет в серьезные отношения, а потом тебя не предадут и шансы, что… — Зануда, — обрывает его Минхо, поворачивая голову на другой бок, когда чувствует, что затекает шея. Чанбин усмехается и откладывает ручку, наклоняясь к Ли чуть ближе. — Все равно нужно дать себе шанс. — Неужели наш мальчик-ангелочек начал верить в сказки про любовь? — Со шутит с каплей иронии и ждет лишь того, что Минхо снова начнет отмахиваться и называть его придурком, но когда он снова смотрит на Чанбина с каким-то упрямым вызовом, Со сдерживается, чтоб не присвистнуть. — А если да? — напрямую спрашивает Минхо, приподнимая одну бровь, на что Чанбин фыркает и смотрит брезгливо. — Не ожидал от тебя такого. Эти слова почему-то ударяют Ли под дых, въедаются язвой под кожу и надежду. Он знал, что Чанбин упрямый и держится всегда только своей позиции, но попытка, как говорится, не пытка. Видимо, не суждено им сменить статус приятелей-одногруппников на друзей, Ли нужно с этим просто смириться, вот только найти в ком-то утешение хочется отчаянно больше. — Ты в итоге договорился с ним? Он будет тебя курировать? — меняет тему Минхо, глотая обиду. — Да, но не совсем. Меня встретил лаборант, сказал, что будет заниматься всем этим дерьмом со мной сам, потому что профессор… просто профессор, сам знаешь. Ему до пизды мой диплом и учеба в принципе, — разочарованно отвечает Со, клацая ручкой пару раз и косясь на часы, отсчитывая минуты до конца пары. Ровно в этот момент преподаватель машет рукой и отпускает всех, что понятно по тому, как поднимаются первые ряды, собирая вещи — старческий бубнеж до Минхо с Чанбином не доносится. — Ты умный и инициативный, не знаю, почему тебе все остальные отказали. Но, может, если ты делаешь что-то с лаборантом, а не преподом, будет легче, он пилить не будет так сильно, да вы и на равных пообщаетесь. Удачи, в любом случае, — говорит Минхо и слишком спешно бросает вещи в портфель. — Куда так торопишься? — хмурится Чанбин. Он не знает, на самом деле, какая у Ли жизнь вне стен университета и что может его так торопить, но это отличается от его обычной спешки слинять поскорее домой. — Да так. Интересно, ты съежишься как вампирюга на солнце, если начнешь нормально реагировать на людей? — смазано отвечает Ли и чмокает парня в щеку, звонко смеясь следом. — Иди нахуй, — сначала дергаясь в сторону, вытирая рукавом толстовки щеку, а потом слегка приподнимая уголки губ, говорит Чанбин. Минхо единственный, кого Со за такое не пришибет, но Чанбин тоже единственный, кого Минхо касается без желания убить себя после. Бин, возможно, не особо наблюдательный, но в Минхо кричит буквально все, что в его жизни или в нем самом что-то меняется. Впрочем, это только его дело, поэтому Со, неприязненно зыркнув на одногруппников, остается сидеть в этой же аудитории, потому что они, вроде как, договорились с Хенджином. В конце концов в аудитории он остается совсем один. Желудок предательски урчит, мозг пыхтит из последних сил, но Чанбин остается сидеть и ждать, потому что он намерен хорошо окончить университет и найти хорошую работу. Стандартный набор: Со считал, что только следуя алгоритму и заботясь о будущем можно чего-то добиться, особенно в такое время, когда люди мрут как мухи, а экономика падает. Но если есть хорошее образование и нет цветов в легких, можно обернуть этот кризис себе на руку, что Чанбин и намерен сделать. Пожалуй, только эти мысли заставляют его остаться на месте даже спустя двадцать минут, на которые опаздывает Хенджин. Чанбин начинает закипать, потому что какого черта? Какого черта все преподаватели его развернули, он ради этого четыре года пахал как проклятый? Парадокс заключается в том, что когда Хенджин заходит в аудиторию и с легкой улыбкой извиняется, заправляя длинную светлую челку за ухо, а затем как ни в чем не бывало усаживается рядом, вся злость Чанбина куда-то улетучивается. Хенджин именно тип людей, которые каким-то магическим способом располагают к себе просто своим появлением. Вот хочется демонстративно быть недовольным за какой-то их косяк или просто настроение поорать на каждого встречного-поперечного, придумываешь даже, как будешь морду кривить, а потом этот человек заходит и бац! Ты не можешь и слова вымолвить, потому что тебя сносит волной какой-то особой ауры, от которой спокойно и хорошо. Именно так себя чувствует Чанбин, когда Хенджин садится рядом и достает из сумки ноутбук, поднимая крышку и включая устройство. — Как твой день? — спрашивает Хван, пока экран мелькает картинкой загрузки. Он поворачивается к Чанбину и в этот момент Со может его действительно рассмотреть получше. Первое, о чем думает Чанбин — Хенджин красивый. На такого не стыдно и засмотреться, так что взгляд цепко выхватывает каждую деталь на его лице: абсолютно гладкие пухлые губы, изогнутые в полуулыбке, спокойный взгляд и вечно падающая на лоб челка. У Хенджина достаточно длинные светлые волосы и ему ужасно это идет. Чанбин впервые чувствует какое-то искреннее наслаждение эстетикой другого человека. — Все нормально, просто устал, — отвечает Со, сталкиваясь с чужим взглядом и только после сказанной фразы понимает, насколько он устал. Постоянная учеба четыре года кряду действительно выматывает, особенно, когда ты тошнотворно приличный студент и ходишь даже на самые нудные пары. — А твой? — Ничего такого, только после пар должен был срочно отвезти собаку в клинику, — пожимает Хенджин и переводит взгляд на ноутбук, клацая по иконкам. Чанбин понятливо хмыкает и косится в экран тоже. — А что с твоей собакой? — спрашивает Чанбин, бросая короткий взгляд на сосредоточенного парня, открывающего нужные файлы. — Она уже немолодая, вожу ее на капельницы периодически, чтобы поддержать организм, — отвечает Хенджин, пожимая плечами, и Чанбин слегка жалостливо хмурит брови. — Слушай, люди — дерьмо, но собаки заслуживают всего на свете. Все будет хорошо, — пихается плечом Чанбин, слегка улыбаясь, а Хенджин улыбается в ответ той улыбкой, с которой взрослый объясняет простейшие вещи трехлетнему ребенку. — Она стара, Чанбин, и на пороге смерти, я знаю и принимаю это, — ровным тоном отвечает Хенджин, видимо, полностью осознавая ситуацию, не раздувает ни капли драмы, хотя это же твоя собака, и ведет себя крайне как взрослый серьезный человек. Вау, Чанбин действительно этим восхищен, предполагая, может, у Хвана отболело уже, может, смирился. Он похож на того человека, который будет улыбаться сквозь боль. — Но не будем о грустном, давай разберемся со стандартами. Второе, что осознает Чанбин — Хенджин умный. Но он не кичится этим от слова совсем. Хван всегда спрашивает сначала Чанбина, удовлетворенно кивает, если ответ правильный, а если нет, мягко вставляет свои комментарии и объясняет все предельно ясно. На самом деле, не понять тут было сложно, Чанбин не двоечник на занятии с репетитором по дурацкому предмету, а выпускник университета, в первых рядах лучших студентов. Ему просто нужен взгляд со стороны и понимание системы. Хенджин быстро находит к нему подход, и помимо глазного оргазма, Чанбин чувствует действительно удовлетворение от беседы, в которой Со забывается и только когда желудок урчит вновь, Хван обрывает свою фразу на полуслове и умиленно улыбается. — Я тебя слишком задержал, да? — спрашивает лаборант, откидываясь на спинку стула и запуская пальцы в волосы. — Я не задержусь, если сам не захочу, — огрызается в привычной манере в ответ Чанбин и Хенджин снова смотрит на него с той самой улыбкой. — Перестань. — Перестать что? — чуть наклоняя голову вбок, спрашивает Хван. — Смотреть на меня так, — уже с меньшим запалом отвечает Чанбин. Хенджин и не пытается оправдаться, он просто… просто Хенджин и Чанбин абсолютно не может парировать это. — Смотреть как? — чуть шире улыбаясь говорит Хван, совершенно откровенно дразня Со. — Придурок, — слабо бьет Чанбин Хенджина по плечу и тот ойкает, но все равно красиво улыбается. Со подхватывает сумку и встает из-за стола, глядя на Хвана сверху вниз, отмечая, что тот уже вторую их встречу в полосатых безразмерных рубашках, но чего греха таить, парень выглядит как модель с обложки, он и в мешке будет чудесно смотреться. Чанбин остается стоять, даже не зная почему и зачем, ждет, что Хван что-то скажет, а что — непонятно, или отпустит его на все четыре. Крайне тупое состояние, которое Со чувствует в первый раз и рядом с Хенджином, будто он и правда ребенок. — Давай через неделю в это же время? — спрашивает Хенджин, аккуратно закрывая крышку ноутбука и переводя взгляд на Чанбина. Взгляд у него проницательный, спокойный, словно штиль в океане. — Хорошо. Надеюсь, с твоей собакой все будет хорошо, — говорит напоследок Чанбин и машет рукой на прощание, прежде чем скрыться за дверью. Хенджин вздыхает, переводя взгляд на горящий логотип фирмы на крышке ноутбука и залипает так минуты на две. Смотрит пустым взглядом и, в какой-то момент встряхнув головой, собирается. В конце концов, самый близкий друг Хвана, пусть и четвероногий, скоро уйдет. Ками сейчас заслуживает абсолютно все свободное время Хенджина, так что, шумно выдохнув через нос, Хван выходит тоже, а аудитория погружается в темноту.

***

Чанбин гордо отвечает семье, что выходит на красный диплом, если только закроет долг. Они одобрительно кивают и говорят стараться больше. Больше некуда, на самом деле — из-за пандемии образование становится далеко не самой важной вещью в глазах людей, преподавателей в том числе. Население стремительно сокращается, а некогда большой университет становится слишком пустым для своих широких коридоров и вместительных аудиторий. Не нужно это образование никому нахер, но Чанбин продолжит стараться, потому что так когда-то сказали родители. Сейчас — потому что держаться больше не за что, призрачный смысл существования кажется важнее, чем научиться принимать новую реальность. Шаги Чанбина отдаются эхом — сегодня выходной, но Со знает, что Минхо с Феликсом сегодня в университете работают над дипломом, об этом Ли писал ему утром сам, так что Чанбин решил, что это идеальный момент, чтобы поговорить о долге. Со подпирает стену, пялится в телефон и пишет Минхо, закончили ли они. Последнее сообщение от него было полтора часа назад, что вообще можно обсуждать полтора часа? Чанбин думает, может, телефон сел, может, еще что, и стучится в аудиторию, прежде чем войти. Собственно, это было ошибкой. Зато какой. Чанбин совершенно по-дурацки замирает на входе и два трахающихся прямо на кафедре парня замирают тоже. Со смотрит на раскрасневшегося, с распахнутой рубашкой (единственный предмет одежды, который на нем был) Минхо, на Феликса, держащего младшего за бедра и две пары глаз вперяются прямо в застывшего на входе Чанбина. Повисает неловкая пауза, в которую все трое осознают происходящее, и Минхо стыдливо отворачивает голову от Чанбина, Феликс злобно хмурит брови и кусает губы. Чанбин? А что Чанбин? Он не находит ничего лучше, чем в состоянии аффекта задать тот вопрос, с которым он в принципе пришел в свой законный выходной в университет. — Закроете долг? — тупо спрашивает Чанбин, сжимая ручку двери чуть крепче и отсчитывая секунды, прежде чем преподаватель ему ответит. — Да. Закроете дверь? — отвечает Ли и сжимает пальцы на нежной мальчишечьей коже так сильно, что Минхо под ним глухо мычит. — Да. До свидания, — с перепуга слабо кланяется Чанбин и закрывает дверь с таким грохотом, что наверняка содрогнулись стены. Со из университета вылетает пулей — к такому зрелищу его психика готова не была. Чанбин бредет сам не зная куда, его дом то ли в этой стороне, то ли в другой, но какая разница, когда перед глазами стоит донельзя четкая картинка чужого секса. Минхо же неспроста заводил разговор про любовь? То, как он об этом говорил, означало лишь то, что Ли падает в этот омут, но если Минхо влюбился в Феликса, которого Чанбин так ненавидит, он будет чувствовать себя преданным. Со чуть не спотыкается о бордюр, а потом сзади него сигналит машина и он осознает, что переходил дорогу на красный. Год назад его бы запросто сбили, но ханахаки убивает не только неосторожно влюбившихся подростков — взрослых, водящих машину, тоже, так что движение в городе было минимальным. Чанбин идет дальше и садится на лавочку, поджимая под себя одну ногу и обхватывая коленку. Минхо никогда даже не показывал интереса к Феликсу, не был у него ни любимчиком, ни наоборот. Тройки и четверки со сменяющейся периодичностью, да и Ли который день засматривается на ребят курсом ниже, на кого из них конкретно сказать было сложно, но Чанбин был стойко уверен, что Минхо интересует именно кто-то из них, а не самый ворчливый и строгий препод. Чанбину, честно говоря, впервые хочется с кем-то поговорить и спросить, как себя вести. Этим потенциальным человеком всегда был у него Минхо, но как обсудить Минхо с Минхо? Не то, чтобы Со не смотрел порно, просто сам факт, что ты застал чью-то интимность, причина которой тоже неизвестна, ужасен. Чанбин хмурит брови и решает, что пустит это все на самотек. В конце концов, о Минхо он знает даже меньше, чем о Хенджине, потому что последний между делом часто сам рассказывает что-то о своей жизни, а Ли всегда молчалив и говорит только тогда, когда его спрашивают. Чанбин не спрашивает, а, как оказалось, стоило, потому что именно сейчас Со чувствует какой-то укол совести, что не уследил за ним. Бред, конечно, это все дело сугубо Минхо, но в голове Чанбина происходит какая-то хаотичная катастрофа. Оставшиеся выходные они не переписывались, что было для них нормально, но молчание в этот раз было напряженным. Чанбин в первый раз попадает в такую ситуацию и совершенно не знает, что делать. Он просто надеется, что Минхо испугается и не придет в универ, но за пять минут до начала пары Ли молча усаживается рядом с Чанбином. Со клацает ручкой, Минхо достает свои вещи. — Слушай… — Минхо… Они одновременно поворачиваются друг к другу и начинают говорить, что немного разряжает обстановку и заставляет обоих глупо улыбнуться. С души практически падает камень, но по печальному взгляду Минхо Чанбин понимает, что не все так просто. Ими обоими неосознанно принимается решение забить на пару, и Со опускает взгляд в парту, нервно прочищая горло и даже не зная, с чего начать. — Мне казалось, тебе нравится кто-то из группки активистов, — аккуратно начинает Чанбин и поднимает взгляд на одногруппника. Минхо откидывается на спинку стула и вздыхает. — Джисон, — только и говорит Ли, кивая. Он говорит медленно, собираясь после каждого слова с мыслями, но расшатанный после увиденного Чанбин, чьи толстые стены вокруг пошли трещиной, почему-то все сейчас понимает и чувствует. — Мы познакомились на одной из вечеринок, где я был так пьян, что меня чуть не пустила по кругу целая компания. Он вмешался и отвез меня ко мне домой, даже накормил кошек. А потом игнорировать не стал, здоровался в университете и спрашивал как дела, но без какого-то контекста, знаешь. Просто он чистой души человек, открытый и действительно хороший. Минхо говорит чистую правду, а Чанбин, по правде, совсем не удивлен, что именно такой парень запал в душу Ли. Удивлен только, почему при всем при этом он трахался с Феликсом. Как задать этот вопрос, не начав паниковать и не сказав это громче нужного, он не знает, все же, идет лекция, даже если остаткам потока их с Минхо разговор не интересен. — Тогда почему… — неловко начинает Чанбин и встречает такой взгляд, который он у Ли никогда еще не видел. — Потому что Джисон для меня слишком хорош. Давай закроем эту тему, пожалуйста. Минхо поджимает губы, и они с Чанбином синхронно отворачиваются к доске, думая каждый о своем. Ли себя корит, что сказал больше, чем нужно, что открыл душу Чанбину, который в нее легко может плюнуть с его-то взглядами на любовь. Чанбин понимает, что может потерять единственного человека, которым смог проникнуться. Ему все равно на Чана, который кашляет на последних партах, ему все равно на вымирающее от любви человечество, потому что это его не касается, потому что он с ними не общается, но он общается с Минхо. Сама мысль о том, что он может пойти по той же дороге, пугает Со до ужаса. Он хочет ему помочь не попасть в эту ловушку, но понятия не имеет, как. Минхо горько от своих же слов. Он думал, высказав свои мысли, ему будет легче, но болит только сильнее. Ли ковыряет собственную рану и молчаливо кусает губы. Минхо дает всем, кто попросит, лишь бы почувствовать себя нужным и хоть капельку любимым, а Джисон этого не просит. Джисон желает доброго утра и спрашивает, как дела, Джисон учится отличать кошек Минхо, и от этого тот чувствует себя не просто нужным, он чувствует себя на седьмом небе от счастья. Чувствует, что Джисону важно знать, как он себя чувствует, и Минхо интересно знать взамен, чем дышит Хан. Ли подбирает каждое свое слово предельно осторожно, не забывает улыбаться и старается не плакать от счастья, что с ним общается такой милый и замечательный парень, потому что ему кажется, одна ошибка — и Джисон назовет его шлюхой, как все остальные, с кем он трахается; Джисон будет смотреть не с его волшебными искорками в глазах, а с презрением, как это делает Чанбин, когда слышит о ханахаки. Джисон не должен знать, насколько Минхо мерзкий, насколько сладко и протяжно стонет под любым, кто будет вешать ему лапшу на уши, какой Минхо красивый, какая мягкая у Минхо кожа, какой Минхо замечательный. В их словах нет ни капли искренности, в их мыслях вместо любви — пошлость и желание обладать, прогнуть под себя, не более, чем инстинкты. Ли раз за разом доказывает себе, где его место, чего он достоин, а думает всегда о Джисоне, действительно хорошем и замечательном парне, который достоин мира у своих ног и которому он об этом никогда не скажет. Минхо смаргивает слезы, но молчит, потому что думает, что Чанбин не поймет и даже не попытается. Никто не пытается, с чего бы Чанбину это делать. А Со молчит, потому что искренне не знает, что делать и как помочь. На их третью встречу с Хенджином Чанбин приходит совершенно потерянный. Он витает где-то у себя в мыслях, слабо отражает реальность, но искренне пытается вникнуть в обсуждаемую тему. — Плохой день? — после очередного невнятного ответа Чанбина спрашивает Хенджин, шумно выдыхая и опираясь локтем на парту, поворачиваясь к студенту лицом. — Ага, — лишь кивает Со, позволяя мыслям заполонить все сознание и выкинуть оттуда диплом на сегодня на все четыре. — Расскажешь? — мягко спрашивает Хенджин и кладет ладонь на предплечье Чанбина, успокаивающе сжимая и поглаживая кожу большим пальцем. Хван настолько уютный и мягкий, что Чанбину хочется расплакаться, уткнувшись ему в плечо. Какому дьяволу Хенджин продал душу, чтобы так легко расположить к себе Со, остается лишь догадываться. — Я устал четыре года горбатиться над учебой и не думать ни о чем больше, я устал быть зависимым от мнения своей семьи и постоянно ходить по струнке, я устал от того, что в мире происходит полный пиздец, и я вижу, как близкий мне человек может заразиться этой дрянью тоже, я устал, Хенджин, от всего этого. Устал, — тараторит Чанбин на одном дыхании, чувствуя, как под конец воздуха становится катастрофически мало и он задыхается, от чего Хенджин перекладывает ладони ему на плечи и едва сжимает. Со поднимает голову, чтобы не дать слезам скатиться и искренне удивляется, как же его все довело, что Чанбин готов расплакаться перед практически чужим человеком. — Чанбин, посмотри на меня, — тихим твердым голосом начинает Хенджин и младший не может его ослушаться. — Я вижу твою страсть к учебе. И она есть в тебе не потому, что на тебя давят, а потому что тебе действительно это интересно. Тебе не хватает похвалы за проделанную работу и, будь уверен, ты невероятно умен и это никто не должен воспринимать как должное. Ты молодец. Хенджин замирает, потому что на этих словах Чанбина действительно прорывает и он начинает рыдать и тянуться к Хвану как ребенок. Обнимать его, сидя за партой, ужасно неудобно, но Чанбину абсолютно все равно, потому что ему в жизни таких слов не говорили и это разрывает душу. Чанбин ненавидел мир, а мир ненавидел его в ответ; родители всегда подстрекали быть лучшим из лучших, не прощая ошибок, сначала его сестру, которая стала такой и в итоге страдает, а теперь и его самого, и никто Со даже не сказал, что все будет нормально и что он хорош в том, что делает. Чанбин всегда рассчитывал только на себя, год за годом выстраивал вокруг себя ограду от любого, кто может навредить, всегда бил в ответ тех, кто бил его, и только так он смог дожить до две тысячи двадцатого. А сейчас в его жизни появился Хенджин, который разнес все в пух и прах двумя предложениями, вытаскивая из Чанбина все самое сокровенное. Хван Хенджин — опасный человек, потому что пробивает любую броню, потому что сжимает тело Со в ответ и щекоча утыкается носом ему в шею, мягко поглаживая ладонями по спине. Чанбин плачет, а Хван шепчет дальше: — У меня семья с большим достатком, но я всегда хотел чего-то добиться сам. Поэтому я здесь, делаю грязную работу в универе, считай, работая тут никем просто ради нового опыта. Я люблю учиться и ты любишь это тоже. Просто начни это делать для себя, а не для кого-то еще. — Я не могу об этом думать, пока есть вероятность, что мой друг заболеет ханахаки, — через какое-то время, чуть успокоившись, говорит Чанбин, и они с Хенджином перешептываются, обнимая друг друга и не глядя в глаза. Чанбин говорит, что волнуется за Минхо, но на самом деле ему страшно за себя. — Значит, так нужно. Ты не можешь защитить кого-то от чувств, даже себя. Чанбин молчит, сжимая рубашку на спине Хенджина. Он думает, расставляет все внутри себя по полочкам и в какой-то момент отстраняется, стыдливо отворачиваясь и утирая собственные слезы. Хван не сводит с него глаз и ждет. Знает, что нужно время прийти в норму, и дает его без всяких просьб. — Извини, что я… — начинает Чанбин, переводя взгляд покрасневших глаз на Хенджина, но тот снова улыбается в привычной игривой манере и перебивает. — Никаких «извини». — Но… — хмурится Чанбин, а Хван поднимает указательный палец, глядя мягко, ласково, и Со тонет. — Никаких «но». — Придурок, — не сдерживает смешок Чанбин и даже не задумывается, что выглядит, наверное, сам как придурок, потому что у него распух нос, красные от слез глаза, а он сидит и хихикает. — Как и ты, — говорит Хенджин и Бину кажется, Хван понимает. «Придурок» вместо «спасибо», «как и ты» вместо «пожалуйста». Чанбин в жизни не был никому так благодарен. Хенджин отпускает его только после того, как поит чаем и рассказывает о своем путешествии в Америку, отвлекая и мысленно перенося его в красивую жизнь США, а Чанбин слушает с искренним интересом, обхватывая горячую чашку двумя руками. Хотелось дать Хвану хоть немного того, что сегодня Хван дал Чанбину: внимание и заботу. Хенджин не выглядит как тот, кто этого отчаянно требует, но поддержка нужна даже тем, кто ее не просит. Этой ночью Чанбин спит крепко и чувствует бешеное желание стать лучше. Он не замечает, как до следующей их встречи с Хенджином начинает считать дни. Не замечает, как после очередного успеха в учебе хочет пойти именно к Хвану и засверкать, как пятилетний ребенок, протягивающий маме свой рисунок. Чанбин стал куда живее и даже дерганнее, что аж на чих Бана говорит «будь здоров» вместо «сдохни», заставляя закатиться у старосты шарики за ролики, а Минхо просто охуеть. Чанбину все равно, для полноты образа не хватает только ходить вприпрыжку. — Что с тобой произошло? — спрашивает Минхо, когда они с Чанбином пробрались сквозь очередь голодных студентов — единственный фактор, заставляющий его сомневаться, что людей в их университете поубавилось, — и сели за свободный стол. — Все нормально, я просто рад, что по учебе все в порядке, — пожимает плечами Чанбин и уже осторожнее спрашивает: — А ты как? Минхо неопределенно ведет плечами и цепляет кусок свинины в тарелке, перекатывая его со стороны на сторону. — Феликс напишет мне диплом сам, — мрачно отвечает Минхо, но Чанбин и так все понимает. Боится, что они расскажут, либо просто после случившегося видеть их обоих не хочет. Тем не менее, у Минхо будет готовый диплом, а у Чанбина стоит твердая пятерка в системе по проектному программированию. После выпуска история с Ли Феликсом для них обоих останется в прошлом. У Минхо вибрирует телефон и на лице того моментально появляется мягкая полуулыбка. Он откладывает столовые приборы и яростно тыкает по экрану. — Кто пишет? — спрашивает Чанбин, прекрасно зная ответ. Минхо откладывает телефон и это прямое доказательство тому, насколько велика разница в отношении к человеку, у которого твое тело и к человеку, у которого твое сердце. — Джисон. Я его позвал к нам, ты не против? — спрашивает Минхо, буквально ставя перед фактом. Ему хочется, чтобы Чанбин увидел, насколько его объект воздыхания хороший, что Со слишком рано поставил крест на любви. Минхо хочет, чтобы Чанбин увидел, как он смотрит на Джисона. — От моего ответа тут ничего не зависит, — машет рукой парень и поглощает еду дальше, а потом рядом с Минхо вихрем падает, видимо, Джисон. Он мило улыбается, от чего становится похожим на бельчонка, и у него действительно бешеная харизма и пляшущие чертята в глазах. — Привет, — они здороваются все наперебой и Джисон треплет по волосам Минхо, прежде чем повернуться к Чанбину и протянуть руку, бросая портфель рядом. — Я Хан Джисон, очень приятно. — Со Чанбин, взаимно, — отвечает Бин и пожимает руку. Минхо тут же начинает щебетать, рассказывая Джисону про пойманную Дори мышь, а Хан мило ему улыбался. И Чанбин видит, что Минхо смотрит с искренним обожанием, тарахтит громче обычного, мол, заметь меня, а Джисон смотрит с периодичностью не дольше трех секунд и изредка посмеивается. Можно было бы сказать, что они чудесно смотрятся вместе, но зная Минхо, зная тихого скромного Минхо, можно сказать с первых секунд — он влюблен. Джисона Чанбин не знает, но думает, что дальше вежливости и беспокойства за однажды спасенного мальчишку Джисон не заходит. И это настолько контрастировало в глазах Чанбина, что становилось действительно грустно, потому что Хенджин прав. Чанбин не может защитить Минхо от чувств, но надеется до последнего, что Ли вовремя одумается. На последнюю пару профессор-бубню-себе-под-нос не приходит и весь поток из двадцати человек просто выжидает правило пятнадцати минут, но совершенно внезапно в аудиторию входит Хенджин. Чанбин забывает как дышать, потому что Хван завязывает себе хвостик и улыбается все так же нежно. Минхо разочарованно вздыхает, когда понимает, что паре быть и только хочет сказать об этом Чанбину, но почему-то затыкается. Смотрит, как Со спину выпрямил и даже прядь за ухо заправил, а еще глаз от Хвана не отрывает. Минхо щурится и думает, так же ли он сам выглядит, когда смотрит на Джисона, но факт изменившегося поведения Чанбина все еще его шокирует. — Это твой лаборант? — кивает в сторону кафедры Минхо, а Чанбин осознает вопрос только со второго раза. — Да, — спешно отвечает Со, а потом морщится и пихает Минхо в плечо кулаком. — Он не мой. «Все ясно» — проносится в голове у Минхо. Очевидно, Чанбина он сильно недооценивал, когда думал, что Со даже не попытается понять его влюбленность. Он смотрит на Чанбина, на то, как тот чуть ли не каждое слово за Хенджином записывает и после каждой шутки смеется громче всех, и пазл в голове Минхо складывается. Другой вопрос: осознает ли хоть что-то Чанбин? Тот самый Чанбин, который отплевывался от любого разговора о любви, сейчас смотрит на Хенджина, как щенок на хозяина, и Минхо ставит сотку, что нет, ничего он не осознает. Такие люди как он очень сложно принимают факт, что меняются, что были не правы, это для них граничит с невозможным. Но Минхо действительно рад, что Чанбин встал на этот путь, что, возможно, поймет: не все истории имеют хороший конец, но они по-своему прекрасны. Минхо знает, что его история хорошим не закончится и хочет, чтобы Чанбин был с ним до конца. Чтобы не поморщился брезгливо и не бросил, когда Минхо начнет кашлять лепестками. Он просто хочет, чтобы с ним кто-то был. Хенджин заканчивает пару минута в минуту, на сегодня учебный день официально окончен. — Пойдем? — спрашивает Минхо, закидывая рюкзак на плечо, но Чанбин отрицательно качает головой. — Точно, у тебя сегодня свиданка. — С дуба рухнул? Я диплом сегодня пишу, — не поняв прикола, отвечает Со, а Минхо объяснять не намерен. — Соболезную, — похлопав друга-дебила по плечу, бросает напоследок Ли и идет к выходу, сливаясь с толпой. Чанбин не удосуживается даже собрать вещи, сразу скачет к Хенджину и с широкой улыбкой спрашивает того, с чего они начнут сегодня. — Ками совсем нехорошо, я должен буду съездить с ней в клинику, — устало говорит Хенджин и внутри Чанбина почему-то все падает. Ненормально так разочаровываться от того, что не проведешь пару часов с, грубо говоря, преподавателем. — Я могу поехать с тобой? — сам от себя не ожидая говорит Чанбин. Хенджин аж ручку роняет, но смотрит на Со таким взглядом, который расшифровать не получается. — Ну, ты поддержал меня тогда, поэтому я хочу поддержать тебя сейчас, но если ты не хочешь, я… — Хочу, — прерывает его Хенджин, и Чанбин облегченно вздыхает, благодарный, что тот не дал ему опозориться еще больше. Хван Хенджин водит «Range Rover» и включает тихо инди на фон. Дороги практически пустые, а Чанбин кусает губы, потому что почему-то очень переживает. Он смело может назвать Хенджина кем-то важным для себя, столько же, сколько и Минхо, потому что эти два человека дают ему что-то нужное, что-то, чего ему действительно в жизни не хватает. Грустно, что он понял это касаемо Минхо только спустя четыре года. Чанбин не хочет видеть, как расстраивается Хенджин, он хочет видеть его улыбку: ласковую или игривую постоянно. Чанбин не хочет грустить, потому что от мыслей о Хенджине внутри него становится тепло и радостно, ему хочется отдать многое, чтобы Хван оправился от потери собаки поскорее и снова был счастлив. Они едут сначала домой к Хенджину забрать собаку, что вполне себе логично, и от вида на хоромы Хвана у Чанбина отвисает челюсть. Это действительно особняк, с бассейном и площадкой для гольфа на заднем дворе. Взгляд младшего хаотично бродит по обстановке и Хенджин зовет Со с собой. Чанбину даже неловко, потому что в такой роскоши он находиться не привык, еще и его зовут прям с собой прям домой спустя месяц знакомства, но все равно идет. Оставаться сидеть в машине не хочется, а так он может посмотреть комнату Хвана и посмотреть, чем тот дышит. Чанбин ожидал увидеть что-то вроде коробки с пластинками на столе, расклеенные плакаты по стенам и рамку с фотографиями семьи или друзей, но комната Хенджина абсолютно пустая в этом плане. Белая мебель, черные стены, пушистый ковер, небольшая мягкая будка в углу комнаты, как раз туда Хенджин и направляется. Ничего, чем обычно подростки обклеивают стены и спустя десять лет оставляют висеть в память о хороших днях. — У тебя так пусто, — говорит Чанбин, который врать не привык. Хенджин ничего не отвечает, склоняется к будке и садится на корточки, поглаживая маленькую чихуахуа по голове. Та смотрит на него вымученно, устало, и у Со сжимается от этой картины сердце. Он словно переживает потерю своего питомца сам. — Пойдем, — говорит Хенджин то ли Ками, то ли Чанбину, но переноска остается нетронутой и маленький поводок со шлейкой остается висеть на крючке тумбочки. Хван берет собаку на руки, кивая Чанбину на дверь. Он открывает и придерживает ее для старшего, а потом выходит сам. По дороге в клинику они оба какое-то время молчат. Чанбин заламывает пальцы и нервничает, часто поглядывая в зеркало, улавливая спящую на заднем сидении собаку. — Перестань нервничать, — говорит Хенджин, когда они останавливаются на светофоре и Хван кладет ладонь на коленку Чанбину. Он переводит на младшего взгляд и лишь кивает, облизнув перед этим губы. — Я знал, что это случится, я готов. Все нормально, Бинни, расслабься, пожалуйста. Со чувствует, как ухает куда-то в пятки сердце, потому что ладонь Хенджина теплая, а еще он назвал его какой-то дурацкой кличкой. Хван говорит, что все нормально и Чанбин хочет этому верить, так что поджимает губы и кивает, когда джип снова трогается с места и от ладони Хвана остается лишь эфемерный теплый след. То, как Хенджин сидит в приемной и ждет своего визита, поглаживая собаку по голове, шепча ей нежности, заставляет Чанбина снова почувствовать влагу на глазах. Даже черствого Со эта картина пробивает и за это Хенджина можно было начать ненавидеть, но Чанбин не может. — Можно я?.. — тихо спрашивает Со и Хенджин на него оборачивается, словно забыл, что младший тоже здесь. Хван зевает в ладонь и кивает. Чанбин нерешительно протягивает ладонь к собаке и касается ее мягкой седой шерстки. Ками вздыхает с сиплым хрипом и Со понимает, еще секунда и он разревется. Что из этого хуже: лечить животное всеми силами, продлевая ей жизнь, где она страдает от постоянных болей, или усыпить, отнимая эту жизнь раньше срока, но даря покой? Из двух зол всегда нужно выбирать меньшее, но понятие о нем у каждого свое. — Сколько ей лет? — Шестнадцать. Мне было восемь, когда родители ее купили, она, считай, практически всю сознательную жизнь со мной была бок о бок, а сейчас я смотрю, как она умирает, — говорит Хенджин и Чанбин до боли кусает губу. Не смей реветь. Не смей, ты мужик, ты должен быть для Хенджина сильным, а не заставлять его успокаивать тебя. Но сдержать данное себе слово у Чанбина не получается, потому что когда они проходят в кабинет врача и обессиленную собаку кладут на стол, врач говорит, что даст им десять минут. — Ками, — тихо зовет свою собаку Хенджин и она приоткрывает крупные глаза и мелко, из последних сил начинает дергать хвостиком. Чанбин уже прокусывает губу, но сдержаться все равно не может, чувствуя, как катится слезинка по щеке. Хенджин сидит к нему спиной и гладит свою собаку, тихо шепча, что однажды они обязательно встретятся и погуляют еще, что он хочет, чтобы ей не было больше больно. В какой-то момент Чанбин слишком громко шмыгает носом и Хенджин на него оборачивается. Его лицо не выражает абсолютно ничего, но все люди реагируют на горе по-разному, и Чанбин это понимает. — Иди ко мне. Со хватается за протянутую руку Хвана и подходит ближе. Он думал, что лучше не вмешиваться, это ведь момент прощания Хенджина, не Чанбина, но если так хочет старший, то, разумеется, Чанбин подойдет. Он крепко сжимает ладонь Хвана и тот гладит собаку их сцепленными ладонями. Ками засыпает под мерные ласки и тогда Хенджин понимает, что пора. Он целует ее в лоб и выходит из кабинета, кивая врачу, заполняющему бумаги на стойке. — Мне так жаль, Хенджин, — выдавливает из себя Чанбин, шмыгая носом, и Хенджин находит это ужасно очаровательным, что Со только с ним одним становится таким: переполненным чувствами до слез. Если бы Чанбин только знал, за что ему действительно должно быть жаль, но Хвану хватает и этого. — Спасибо, что был со мной сегодня, — говорит Хенджин и притягивает к себе Чанбина за талию, упираясь своим лбом в его. Со сжимает рубашку у Хвана на груди и громко всхлипывает, но после очевидно затихает. — Ты снова меня успокаивал, когда это должен был делать я, — говорит Чанбин и жмурится, чувствуя ладони на талии, чувствуя на губах дыхание Хенджина от его смешка. Мурашки бегут вдоль позвоночника. — Ты успокоил меня своим присутствием. Их прерывает врач, который выносит закрытую коробку и кивает, дежурным тоном соболезнуя. Хенджин отпускает Чанбина и берет коробку в руки, долго-долго смотрит на крышку. Там внутри его друг детства, собака, которая была с ним шестнадцать лет, а сейчас она мертва, так же, как и Хенджин внутри. Чанбин его не тревожит, только подходит ближе и хочет поцеловать в плечо. А потом одергивает сам себя. Хотеть кого-то целовать в совершенно любую часть тела — это уже клиника и не просто плохой звоночек, а гремящий церковный колокол, и Чанбин утирает последние слезы, а потом Хенджин сам говорит: — Пойдем, я не хочу больше сюда возвращаться. Он высаживает Чанбина у его дома, сжимает одной рукой руль и поворачивается к младшему. На улице ночь, фонари вдоль дороги светят желтым и у Со колотится сердце, потому что его тело реагирует так, как не должно. — Спокойной ночи, Чанбин, — говорит Хенджин, у которого под глазами пролегли синяки, а хвостик давным-давно растрепался. Чанбин смотрит на него дольше трех секунд и понимает, что Хвану нужен отдых, а ему самому — подумать. — Спокойной ночи, — отвечает Чанбин и хочет пулей вылететь из машины, но дверь оказывается заблокированной, так что он просто впечатывается лбом в стекло и Хенджин охает, тут же снимая блокировку. Думать о том, почему Хван не сделал этого сразу и что еще от Чанбина ждал, тот думать не хочет, просто ссыкливо убегает домой, чтобы потом всю ночь смотреть в потолок и осознавать, что впервые за свои двадцать три года Чанбин чувствует, что влюбляется. Какой пиздец.

***

Болезнь не щадит никого. Ханахаки появилась полтора года назад, распространилась по всему миру уже через полгода. Говорят, что вирус постоянно мутирует, передается по воздуху и спасения от него никакого нет. Чанбин знает, что это как-то связано с гормональным фоном и в принципе с человеческой химией, в которой он никогда не был особо силен. Скажи людям пять лет назад, что человечество будет умирать от неразделенной любви, которую каждый переживал хоть раз, они посмеются в лицо. В две тысячи двадцатом не смешно. Чанбин никогда никого не любил и только сейчас задумался, что любовь одна на всех. Даже стыдно становится за мысль, что у подростков любовь одна — обязательно несчастная, а у взрослого поколения глубокая и мудрая и по-другому быть не может. Сейчас, когда ему хочется постоянно думать о Хенджине, а потом себя ударить, Чанбин чувствует себя меж двух огней. Тут просыпается даже дело принципа: он не собирается любить, потому что весь последний год только и говорит, что это опасно, что это для глупцов, что от любви умирают. Взять и самому пойти наперекор своим принципам для него хуже унижения, вот только кто его спрашивает? Кто-то сможет отменить тот эффект, что от мыслей о конкретном человеке хочется тупо улыбаться и прятать лицо в ладонях? Нет. Это та самая первая любовь, которая нагрянула совершенно неожиданно, которую хочется в своем сердце хранить, потому что только благодаря ей Чанбин понимает, что любовь, может быть, не только что-то плохое. Чувствовать, что о тебе заботятся, чувствовать желание неумело попытаться заботиться в ответ, приятно и трогательно. А еще от нее люди умирают, потому что все сладко только в начале. Чанбин, знающий информатику как свои пять пальцев на одной руке и физику как пять на другой, совершенно ничего не смыслит в житейских вещах и не умеет себя понимать, и стоит меж двух огней. Хочется, но нельзя. Нельзя, а, может, можно? А взгляд в толпе все равно невольно выискивает светлую макушку, сколько себя ни ругай. И незнание что делать откровенно бесит. У Чанбина падают палочки и он в бешенстве бросает их в сторону, буравя взглядом обшарпанный столовский стол. — Мне, если честно, даже страшно сейчас вообще у тебя что-то спросить, — говорит Минхо, весь день крайне опасливо косясь на друга. Они, вроде как, стали немного ближе, а все равно страшно — сейчас включит типичного Чанбина и начнет слать каждого встречного на четыре стороны. Но попытка не пытка версия два ноль. — Все нормально, — отвечает Чанбин и Ли хочется хмыкнуть «ну да, конечно», но себе дороже, если честно. — С Хенджином поругались? Чанбина подбрасывает от одного только имени. Он сжимает до белых костяшек край стола и поднимает бушующий взгляд. Минхо умнее Чанбина в тех самых житейских вещах, и за четыре года его поверхностные повадки Хо знает наизусть. Настолько агрессивное поведение и убийственный взгляд Со от упоминания Хенджина прямое доказательство мыслям Минхо, что процесс у него пошел. — Хенджин-Хенджин-Хенджин, сколько можно? Вокруг него мир не вертится, ты о чем-то еще говорить умеешь? — бесится Чанбин. Минхо обидно, конечно, он знает, что это стадия отрицания, которую Бину просто нужно пройти, однако срываться на единственном друге из-за этого все равно не нужно. — Могу, только когда это тебе было интересно слушать о моих кошках или жизни вне универа? — колко отвечает Минхо. Он хотел быть друзьями, хорошими близкими друзьями с Чанбином все эти чертовы четыре года, но Со действительно конченная истеричка и терпеть Минхо это искренне надоело. — Иди нахуй, — отвечает Чанбин и подхватывает портфель, но Минхо закатывает глаза и встает первее. — Как только найду хуй, на котором я в этом универе еще не скакал, сразу же пойду, — отвечает Минхо и спешно уходит, чтобы запереться в кабинке туалета и понять, что причина, по которой они с Чанбином так и не сблизились — недальновидность последнего и страх Минхо открыться кому-то. Чанбин хмурится еще больше, берет палочки и еще более остервенело ковыряет рис, ловя насмешливый взгляд Банчана на стол дальше. Пошел нахуй, Минхо. Пошел нахуй, Банчан. Все идите нахуй. Ли бредет по коридорам, ненавидит себя так сильно, как только может. Не способный на дружбу, не способный на отношения, не способный даже нормально учебу закончить. Он не знает, в какой момент это произошло. Феликс обычно ненавидел только Чанбина, остальные на его фоне казались лапочками, да и относился он ко всем одинаково ровно. Минхо знал, что Феликс умный и ответственный, так что диплом у Ли, уровень знаний которого был чуть выше среднего, под кураторством преподавателя проективного программирования должен был быть хорошим. Они просто сидели, старший говорил умные вещи, которые Минхо понимал наполовину, и тот так старательно пытался все объяснить, что Ли не сдержался. Гнилая душа, которая уже как-то клинически-болезненно цепляется за любое внимание к себе, требовала получить сейчас его еще больше, отдавая в чужие руки свое тело. Минхо сам, может, и не хочет этого, но по-другому у него уже не получается, это — болезнь, которой он не знает названия и которая преследует его с момента полового созревания. Сколькими венерическими болячками переболел Минхо не сосчитать, в этом нет ничего романтичного, его болезнь не должна стать драмой и быть романтизирована. Ли стыдится этого всем своим нутром, считает, что такие как он ничего хорошего не заслуживают и сам тянется к таким людям, которые вытрут о него ноги. Джисон — исключение, он — идол и самый лучший человек в глазах Минхо, которого тот совершенно искренне и безвозмездно любит, потому что он старшим не пользуется, ему нужно не тело, ему нужна личность. Джисон его настоящий друг, которому не все равно, который узнал за месяц о Минхо больше, чем Чанбин за четыре года. Ради Джисона Минхо готов умереть, а потому смело самому себе признает, что любит его. Любит так, как никого прежде, но именно поэтому никогда Джисону в этом не признается. Как они сошлись с Чанбином история несложная. Минхо тот человек, которому всегда нужен какой-то толчок к действиям, иначе он сядет на попу ровно и будет так просиживать жизнь, коря себя за безделье, но не зная, как с ним справиться. Чанбин с первых дней снес Минхо своей аурой целеустремленного, упрямого и уверенного в себе человека, это подкупало. У них были такие дебаты с Банчаном за статус старосты, что всем вокруг становилось откровенно страшно — они пришли сюда учиться, а ощущение было, словно на ринг. Это было здорово, пусть Чанбин и проиграл, но смотреть на его успехи, просить помощи в учебе — это мотивировало Минхо идти вместе с Чанбином вровень. Тот самый мальчик, про которого мама всегда говорила: «дружи с таким, дружи только с умным», а Минхо и дружил. Вот только хорошая успеваемость не означает, что человек действительно умный. Чанбин мог бы стать великим ученым хоть трижды, но его гадкий характер это не скроет. Даже не так, дело даже не в характере, дело в том, насколько Чанбин боится самого себя, боится своих чувств, в какой шок его повергает, когда он узнает, что способен на симпатию, способен перед кем-то заплакать (читать: показаться слабым). Чанбин стал буквально бестией и Минхо не хочет терпеть это. Натерпелся. Минхо хочет внимания, хочет простой и крепкой дружбы, чтобы фильмы вместе смотреть, чтобы поддерживать друг друга, чтобы болтать о разном и не бояться сказать что-то неправильно. Чанбин такого дать не может и меняться ради Минхо тоже не будет. Поэтому Ли достает телефон и пишет Джисону, который отвечает моментально, который все понимает и просто спрашивает: «где ты?». Они встречаются в пустой аудитории, той самой, где его оттрахал Феликс, и Минхо с этого становится откровенно хреново, но он молчит. Смотрит на кафедру, слышит обеспокоенный щебет Джисона, чувствует его руку в своих волосах, и молчит. Хочется сказать: Джисон, я такой жалкий. Джисон, я не заслуживаю тебя. Джисон, я люблю тебя. Хочется расписать целую поэму о своей несчастной жизни, выговориться кому-то, кому не все равно, хоть один ебаный раз, но не может. Настолько привык вариться в собственных мыслях, что высказывать их кому-то оказывается недоступной роскошью. — С Чанбином поругались, — говорит Минхо, переводя стеклянный взгляд на Хана и тот молча обнимает Ли, потираясь носом о плечо старшего. — Расскажи. И Минхо рассказывает. Его совершенно внезапно прорывает и Чанбин оказывается той самой проекцией, которую Ли винит во всех своих бедах. Ругает его, не стесняется в выражениях, выпускает весь своей пар и годами копившуюся злость на Чанбина. Пусть он даже не виноват в большинстве того, что говорит Минхо, по-хорошему, Со такой какой есть, даже если он агрессивный эгоист, он не виноват в этом. Он просто такой. В любом случае, Минхо гораздо легче. — Я думаю, что он влюбился и сейчас сам с этого бесится. Кричал направо и налево, что взаимной любви не бывает, что все равно умрешь от ханахаки, а сейчас хлебнул своего же дерьма и давится, — говорит Минхо, горько усмехаясь. Джисон размашисто гладит Ли по спине и ободряюще улыбается. — Значит, он дурачок. Ничего, ты правильно сделал, что ушел. Дай ему остыть, а вообще, зачем тебе тот, кто тебя только обижает? — искренне спрашивает Джисон, а Минхо так сильно хочет его поцеловать. Такой милый, такой чистый, такой заботливый. Ли облизывает свои губы и сдерживается, чтобы не посмотреть на чужие. — Я не могу, — сипло говорит Минхо. Потому что у Ли больше никого нет. Дружить с Джисоном — пытка, потому что с ним хочется далеко не дружить. Дружить с Чанбином — тоже пытка, потому что его характер выносить морально тяжело. Замкнутый круг какой-то. — Любишь его, да? — тихо и сочувственно спрашивает Джисон. У Минхо чуть глаза из орбит не вываливаются, если честно. — Я его сейчас полчаса говном поливал, с чего ты взял, что люблю? — спрашивает Ли, а Хан просто пожимает плечами. В глазах Джисона нет горечи или грусти от мысли, что Минхо нравится кто-то, кто не он, и это делает Ли больно, потому что сам Минхо от ревности давно бы задохнулся. — Знаешь, если бы тебе было на него все равно, ты бы не переживал так. Махнул бы рукой и пошел дальше, ну бесится и бесится, перебесится. А ты… ты неравнодушен. Гениально, дайте награду «самый смышленый человек года», пускайте конфетти и запускайте эфир по всей стране. Минхо истерично посмеивается и кивает. — Да, неравнодушен. Наверное, надо предложить ему встречаться, — говорит Ли и косится в сторону Джисона. Знает, что Хан не станет ревновать, но так хочется себе вообразить, что сейчас Джисон просто скажет четкое «нет, ты с ним не будешь», нахмурится и грубо рыкнет, Минхо сразу же в ноги бросится. Но Хан выше этого, а еще Ли его как парня совсем не любит. — Делай как хочешь, но, если что, я ему проедусь по лицу, если он будет тебя обижать, — отвечает Джисон и шуточно выставляет кулак. Какие там запреты — Джисон сам показывает то, о чем говорил пять минут назад. Ему все равно, что там Минхо сделает, махнет рукой и будет дальше с ним о кошках болтать. Минхо хочется блевануть, но он стойко держится и улыбается через силу, закрывая тему. Чанбину тоже хочется блевануть, когда он слышит голос Банчана в курилке. Чанбин редко курит, но все в этом мире хочет его довести, раз даже здесь, в месте, где Со хотел перевести дух и не видеть ни одну рожу, оказывается Банчан. Он курит тонкие и, по запаху чувствуется, сладкие сигареты. Мерзость. — Курить, когда у тебя ханахаки, не лучшее решение, не думал? — говорит Чанбин и подпирает спиной стену. Чан криво улыбается, даже не снисходя до вежливости как обычно. Шок. — Болтать много и не по делу тоже не лучшее решение, но тебя же это не волнует, — отвечает староста и затягивается, жмурясь и морщась, но горделиво не кашляя. Чанбин еще издеваться начнет, ну в пизду, потерпит одну сигаретку. — Это твоя прерогатива, — фыркает Чанбин и стряхивает пепел самых дешевых сигарет с кнопкой. Мерзко, что в душе, что на языке. — Я хотя бы с единственным другом из-за своего долбоебизма не поссорился, — отвечает парень и с напускной флегматичностью смотрит куда-то в сторону, заставляя Чанбина давиться собственным ядом. — Да ты понятия не имеешь, что случилось, — начинает гореть Со, но в стенах этого университета были всего два человека, способные оборвать Чанбина на полуслове: Хенджин и Чан. — Возможно, но меня твои вечные оры окончательно достали. Я хочу дожить последний месяц спокойно, так что будь добр, завались и отнесись чужому выбору хоть раз с уважением, — говорит Чан и втыкает наушники в уши, всем видом показывая, что продолжать эту бессмысленную перепалку он не намерен. Чанбин аж обжигается от фильтра и отбрасывает бычок в сторону. Он смотрит в упор на Банчана, смотрит, как тот курит и как в конце концов не может больше сдерживаться: лаванда осыпается ему под ноги. Чанбин чувствует, как у него начинают трястись руки, колени и все подряд. Он смотрит на лаванду, на кровь, смотрит, как Банчан горько вытирает платком уголки губ и уходит, а вместо него приходит компашка щебечущих девчонок, заполонивших все пространство. Чанбин все еще смотрит на лаванду, которую девочки ненамеренно топчут, и думает, что Банчан скоро умрет. Он, грубо говоря, наблюдал все с самого начала: как они с Чонином обжимались в коридорах, как в какой-то момент по универу пошли слухи про роман Чонина с преподом по английскому, как разбит был Бан. Как он начал кашлять, как он отхаркнул первые цветы. Чанбин убеждал себя, что ему абсолютно плевать, но сейчас он в их старосте видит не того придурка, который обыграл его на дебатах четыре года назад, а умирающего человека, который не боится этого признать. С представлением Чанбина, как вести себя в этой ситуации, поведение Бана конкретно разнится. Чанбин бы скрывал болезнь, а Чан признал ее сразу. Чанбин бы прихлопнул того, кто любит его не взаимно, а Чан пожелал Чонину счастья. Чанбин бы… а, впрочем, откуда вообще Чанбин знает, как бы он поступил? Он не болен, он не умирает. Он чувствует симпатию, которая на этом уровне совершенно безопасна. Просто Хенджин классный, с ним интересно, он умеет подобрать правильные слова, умный, это ведь не значит, что Чанбин любит его до гробовой доски. Хенджин ему просто… нравится, это же нормально? Чанбин докуривает вторую и не понимает, а почему он, собственно, взъелся то? Когда он из уверенного, твердого парня успел превратиться в истеричку? Минхо бы ответил, что он ею всегда был, но Со думает, что просто из-за Хенджина он становится немного эмоциональнее, вот и все. И пропускать их встречи из-за того, что Чанбин немного надломился, не стоит. На первом месте все еще диплом, даже если он пригодится только для того, чтобы подпирать шатающийся стол. Бросить университет — остаться без цели, остаться потерянным в этом большом мире и с бонусом в виде давления от родителей. К такому Чанбин не готов, да и ему правда нравится учиться, как и говорил Хенджин. Кто-то учится ради диплома, кто-то ради знаний, а Чанбин относил себя ко вторым с приятным бонусом в виде первого. Хенджин выглядит куда более отдохнувшим. Они не виделись неделю, вероятно, за это время Хван более-менее отошел от смерти Ками, но Чанбин не чувствует укола совести. Они, в конце концов, просто хорошо общаются, Бин не обязан каждый день спрашивать, как Хенджин себя чувствует, у него даже его номера телефона нет, о чем вообще речь. Мысль о том, что между ними приличная дистанция, которую придумал Чанбин сам себе, заставляет того бодренько прошагать в кабинет и усесться рядом с Хенджином. — Случилось что-то хорошее? — с легкой улыбкой спрашивает Хван. Чанбин почему-то посмеивается, потому что кроме Минхо его никогда никто не спрашивает, как его дела, а это, оказывается, достаточно приятно. Чанбину хочется моментально ответить: «я встретил тебя, этого достаточно», но он прикусывает язык. Поумерь свой пыл, Рембо, мы же договорились. — Нет, просто настроение такое, — пожимает плечами Чанбин. Хенджин понятливо кивает и они снова говорят какое-то время о дипломе. Чанбин часто поглядывает на Хенджина, на то, как тот мягко жестикулирует, как исправляет мелкие ошибки в работах Со. Чанбин очень хочет спросить, что он вообще чувствует, о чем он думает, чем дышит. — Ты любил когда-то? — спрашивает Чанбин совершенно внезапно, пока Хенджин прописывает коды. Хван замирает, сглатывает и поворачивается к Со. — Да. А ты? — Хенджин смотрит прямо, спокойно, и Чанбин чувствует себя под его взглядом совсем крошечным. Во рту почему-то пересыхает и сердце бьется быстрее, а в голове становится абсолютно пусто. — Нет, — совсем тихо отвечает Чанбин, не в силах перестать смотреть на Хенджина. Он до невозможности красивый, в нем идеально буквально все. Со боится даже пошевелиться, потому что взгляд Хвана его буквально пожирает, и в этот момент в голове Чанбина проносится одна-единственная фраза, сказанная когда-то Минхо: «если влюбиться взаимно, ты же не заболеешь?». Все те крики, что любить — смертельно, становятся такими пустыми и бесполезными. Чанбин думает, что нет, не заболеет, и опускает взгляд на губы Хенджина. Хван кладет ему ладонь на щеку и наклоняется, перед поцелуем замирая на короткий миг, в который у Чанбина внутри сжимается все до маленькой точки, а потом взрывается оглушительной звенящей в ушах волной. Хенджин целует его, мягко поглаживая большим пальцем скулу, и Чанбин замирает, вцепившись в спинку стула, будто упадет с него. Он толком даже не может разомкнуть губы, потому что целуется с кем-то не по приколу на общей пьянке впервые. — Все в порядке? — шепотом в губы спрашивает Хенджин, и последняя извилина Чанбина кричит: отъебись от меня, что ты делаешь, но это остается без внимания и Со кивает, немного расслабляясь, перекладывая ладонь со спинки стула на шею Хенджину. От этого он шумно выдыхает и Чанбин глупо хихикает, намеренно скользнув пальцами по коже еще раз, отчего Хван абсолютно перестает сдерживаться. Хенджин целует его снова, не давая даже вдохнуть, но Чанбину воздух и не нужен, он лишь раскрывает губы шире, дергается от кончика языка на них, но потом касается своим. Никогда в жизни он не думал, что целовать кого-то будет настолько приятно. Хенджин напирает, но нежно и уверенно, так, что все внутри сводит. И Чанбин растворяется в нем, тонет в подаренной заботе, в которой он так нуждался, тонет в мире Хенджина, который он дарит Чанбину крошка за крошкой. После поцелуя Чанбин еще минуту не открывает глаза, просто сидит, ощущает тепло чужого тела под ладонью и пытается восстановить тяжелое дыхание. Когда он поднимает дрожащие ресницы, то ловит изучающий взгляд Хенджина. Хван держит Чанбина за талию, у него затекла одна нога от неудобного положения, но это все отходит на десятый план, потому что знать, что чувствует Чанбин сейчас куда необходимее. — Я… — сипло говорит Со и его хочется поцеловать снова. — Я не уверен, что… — Мы можем забыть об этом, если тебе так будет лучше, — моментально отвечает Хван, чувствуя нетипичный прилив легкого волнения. Все же, старые раны дают о себе знать так или иначе. Но Чанбин мотает головой, и это заставляет Хенджина шумно выдохнуть. — Ты не представляешь, насколько сильно я боюсь заболеть, — настолько тихо шепчет Чанбин, что Хенджин едва различает слова. Он понимает, что Со сейчас делится чем-то сокровенным и Хвану хочется собрать каждое оброненное им слово и бережно уложить в шкатулку. — Я больше всего на свете боюсь быть преданным, боюсь, что моя жизнь будет зависеть от кого-то кроме меня. Хенджин горько усмехается, сжимает пальцы на чужой талии и проводит носом по виску Чанбина, оставляя следом поцелуй. — Я тебя так хорошо понимаю. Чанбин так по-детски очаровательно теребит воротник Хенджина, что тому кажется, перед ним сейчас совершенно другой человек. От того грубияна, самодовольного бэд-боя, с которым когда-то был знаком Хенджин, не осталось и следа. Чанбин перед ним сейчас такой чувственный, открытый, и нет ничего приятнее, чем ломать таких мальчиков, открывая их настоящую натуру: ту, которая плачет от вида чужой умирающей собаки, ту, которая так нежно жмется, вверяя себя в руки Хвана, осознавая, что именно этого момента еще месяц назад он боялся как огня. Хенджин воспринимает это как победу. Кто бы мог подумать, что Чанбина будет так легко получить, и Хенджин в каком-то упоении целует его снова, потому что может, потому что в этот раз Со мило промычит в поцелуй, буквально секунду будет сопротивляться, а потом расслабится и уже более уверенно ответит, обвивая шею старшего руками. Чанбина плавит, и он наконец-то желанно запускает пальцы в светлые волосы Хвана, перебирая пряди и чувствуя, как от этого совсем слегка подрагивает старший. То, как их тела понимают друг друга, как они чувствительны к каждому касанию друг друга, заставляет сердце Чанбина заходиться. Он впервые чувствует что-то такое, не может даже начать возмущаться и корить себя за содеянное, потому что Хенджин ласково убирает ему пряди за ухо и просит номер телефона. Хван просто не оставил ему шансов стоять на своем и последняя извилина Чанбина сдается, думая, мол, валяй, если взаимно — то не заболеешь. Перед входом в универ Чанбин тяжело вздыхает. По правде, они с Хенджином даже не обсуждали, кто они теперь друг другу. Чанбину, абсолютно очарованному происходящим, это и не нужно. Ему кажется, эти отношения особенные, такие, которые клишировать нет нужды. Конечно, когда он остается совсем один, ему становится страшно и вопрос «а стоило ли?» всплывает в голове все чаще. Вдруг у них не сложится и кто-то останется с ханахаки? Ему и так досадно, что он орал направо и налево, что любовь для долбоебов, а в итоге обжимается в аудитории с лаборантом. Собственно, это все, чем они занимались в прошлый раз, диплом был забыт обоими достаточно быстро. Хорошо, пару раз Хенджин мягко намекал, что было бы неплохо позаниматься, но Чанбин в отместку так ерзал на его коленях и тяжело дышал на ухо, что только и оставалось закатить глаза с немым выдохом и сжать пальцы на чужих бедрах. На следующий день Со пишет Минхо, спрашивая, придет ли тот, и получает короткое «да». Чанбин сжимает телефон крепче и направляется в аудиторию. Он наладил отношения с Хенджином, но это не значит, что он хотел потерять Минхо. Чанбин садится рядом и кладет ладонь на плечо другу, получая мрачный взгляд в ответ. До сих пор злится? — Минхо, мне очень жаль, — говорит он, но Ли закатывает глаза и ведет плечом, отчего рука Чанбина бессильно падает. — Не утруждайся. Побереги силы для того, чтобы ненавидеть всех вокруг, особенно меня после того, что я тебе скажу, — говорит Минхо и у Со сжимается сердце. Все это время Ли возвращался, сколько бы ссор у них ни случилось. Мысль о том, что он прямо сейчас скажет, мол, пока, Чанбин, (не)приятно было общаться с тобой все эти четыре года, заставляет сжаться в клубочек, но вместо этого Бин просто сидит и выжидающе смотрит на друга. — У меня ханахаки. Чанбин сидит молча минуту, две, и Минхо теряет весь свой пыл, почесывая плечо и в каком-то страхе ожидая, что скажет Чанбин. Он же так презирает Бан Чана, безбожно поминает лихом ушедших от болезни одногруппников, что за свое сердце, которое сейчас Со может легко разбить, откровенно страшно. Но Минхо прыгает на одни и те же грабли в который раз, в который раз пытается добиться от Чанбина адекватной дружбы, самого элементарного, например, принятия, и с каждым разом бросается в это дело со все большим остервенением. Как человек, проигравший в казино, но отчаянно пытающийся отыграться. Минхо не знает, что Чанбин действительно изменился, потому что полюбил сам, и Хо чувствует себя распятым на кресте перед ним. — На Джисона? — сипло спрашивает Чанбин, Минхо неуверенно кивает. Минхо знал, что так будет, а вот Чанбин совершенно без понятия, что делать. Он не мог его уберечь, даже если очень хотел, потому что над чувствами никто не властен, а болезнь жестока, заставляя зависеть от кого-то еще. От кого-то, кто тебя не любит, и насильно полюбить не может тоже. Чанбин ведет обеими ладонями по волосам, вздыхает и смотрит на Минхо, притягивая к себе за плечи. — Все будет хорошо. Чанбин думает, что в такой ситуации сказал бы Хенджин. Он же всегда знает, что сказать, всегда смотрит на ситуацию трезво и взросло, наверное, именно поэтому он в свои двадцать четыре жив и здоров. Чанбин, вместо того, чтобы подумать, говорит самое клишированное, что только может, потому что у него самого все хорошо. Возможно, он чувствует даже вину за то, что у него с Хенджином все нормально, а в сердце Минхо распускаются бутоны. — Не будет, — говорит Минхо, утыкаясь лбом Чанбину в ключицу и шмыгает носом. Он чувствует себя обессиленным, чувствует, что всю свою жизнь страдал. Что вырос без любви родителей, которые всегда много работали, что в двенадцать лет единственным близким человеком Минхо был папин брат, который регулярно его насиловал, а никто не объяснил маленькому Ли, что это ненормально. Что так быть не должно. Он чувствует облегчение от того, что скоро все закончится и от того, что Чанбин в него не плюнул. Чанбин в своих словах становится гораздо аккуратнее. Со не знает, что будет с Минхо, но пусть они не были никогда особо близки и вряд ли уже станут, терять кого-то, кто был с тобой бок о бок четыре года, кто видел все твои взлеты и падения, достаточно больно. Чанбин рыдал как ребенок от того, что собака Хенджина умерла, что уж говорить о том, чтобы видеть, как умирает твой единственный друг. Минхо хочет жить, но не хочет чувствовать, вот только денег у него на операцию нет. У Бан Чана есть деньги, но нет желания жить без чувств. Чанбин какое-то время размышлял, как болезнь изменила Чана, как из вечно спокойного и вежливого старосты он превратился в того, кто позволяет себе сматериться, курить и грубить Чанбину прямо на лекции. В свой последний месяц Чан понимал, что ему терять абсолютно нечего, чем бы его история не закончилась: смертью или операцией. Он в любом случае не будет ничего чувствовать, а пока есть шанс, Бан живет именно той жизнью, от которой себя всегда ограничивал. Живет теми эмоциями, которые в приличном обществе не принимаются и за которые так не любят все Чанбина. До конца дня об этом они с Минхо не разговаривают. Под ночь Чанбин достает телефон и звонит Хенджину. Его голос сонный, но все еще уютный, от которого на душе теплеет. — Привет, Бинни. — Привет, — тихо говорит Чанбин и теряет весь свой настрой поговорить о Минхо. Ему было перед Хенджином достаточно неловко, потому что целоваться два часа, сидя на его коленях, Чанбин горазд, а вот открыть рот и говорить словами задача действительно куда сложнее. Со тяжело вздыхает, молчит и прокручивает у себя в голове то, что он скажет. — В общем, мне нужен твой совет. — Что случилось? — спрашивает Хенджин и Чанбин искренне восхищается тем, что в любой ситуации Хван остается предельно спокойным. Если бы с такими словами ему позвонил Хенджин, Чанбин бы забыл свой родной язык и выдавил бы из себя только «ну, это, держись там». Бин смотрит в потолок и нервно грызет ногти. — У Минхо ханахаки, — говорит он. Чанбин ждет, что Хенджин его успокоит, но вместо этого Хван говорит: — Расскажи мне о нем. И Чанбин говорит. Рассказывает, как на первом курсе Минхо смотрел на него с восхищением и капелькой страха, как мило и неловко переминался с ноги на ногу, когда спросил, можно ли сесть рядом. Как стеснялся по началу, а потом раскрылся как тот, кто стоит всегда на своем. Чанбин рассказывает о Минхо, говорит, что у него есть кошки, которых Бин даже не знает, как зовут. Хенджин хрипло смеется и Чанбин чувствует, как ему хорошо и легко. — Мне кажется, у него вполне себе все может быть взаимно, но он никогда не расскажет об этом Джисону, — говорит Чанбин, переворачиваясь на бок и глядя на мерно тикающие часы на столе. — Ты не знаешь, что у них происходит. Не заставляй его признаваться, от этого Минхо может стать только больнее, — серьезным тоном говорит Хенджин. Чанбин кивает и какое-то время молчит в трубку, думая. — Просто будь с ним рядом. Ему сейчас просто нужна поддержка, иначе это слишком страшно. Чанбин мягко улыбается, чувствует себя влюбившийся школьницей и, растроганный, хочет наговорить миллиард каких-то глупостей. Он знает, что это Хенджин, что он его поймет, что перед ним не нужно из себя никого корчить, Хенджин не осудит его за то, что все принципы Чанбина сдулись как воздушный шарик. Он знает это. — Хенджин… — тихо говорит Со и получает тихое «мм?» в ответ. У Чанбина сейчас выпрыгнет из груди сердце. — Встретимся завтра? — Конечно.

***

Говорят, что болезнь развивается быстрее, если ты часто контактируешь с твоим возлюбленным, и, наоборот, медленнее, если вы далеко друг от друга. По прогнозам без лечения у каждого срок разный, но редко длится дольше месяца. С таблетками, которые очень сложно достать, полтора. Минхо пишет Джисону каждый день и они видятся каждый большой перерыв в универе. Сидят после столовой на подоконнике, наблюдают за мимо снующими студентами, придумывая им свои истории, или просто смеются над всякой чепухой. Минхо любит Джисона за чистоту и любовь к миру, любит его за глупые шутки и поддержку любого мнения. Хан как нетронутый гнилью этого мира человек, ему все интересно, он хочет знать все, потому и в группе активистов вертится и в каждом только хорошее видит. Минхо кашляет в кулак, пока сидит на первой паре сегодня один. Одногруппники на него косятся, кто-то с сочувствием, кто-то с безразличием. Когда первая пара заканчивается, на плечо Минхо ложится ладонь и он испуганно оборачивается. Бан Чан за этот месяц сильно похудел, некогда светлые волосы сильно отрасли с некрасивыми темными корнями, под глазами мешки. — Это простуда, — говорит Минхо, а Чан даже дышит громко и сипло. Минхо видит по его взгляду: не верит. — Чанбин? — спрашивает он и Минхо под взглядом старосты откровенно неуютно, но он молчит. Почему все вокруг думают, что он влюблен в Чанбина? Считают, что у него в жизни кроме Со никого больше нет? Если бы они только знали. — Да, — отвечает Минхо, потому что его это заебало. Сейчас бы еще распинаться, что Чанбин — последний, которого Ли бы полюбил, но все равно его выгораживает, потому что несмотря на это, Чанбин не самый плохой человек на планете. Минхо на себе испытал, что есть и гораздо хуже. — Он стал гораздо мягче, на самом деле. Вы оба слишком увлеклись старыми обидами. Банчан фыркает, но не спорит. Знает, что Минхо прав, и только лезет в рюкзак, доставая полную баночку таблеток, протягивая ее парню. — В моей клинике сказали, что они замедляют развитие болезни. Я все равно свой курс пропил, у меня есть неделя-две и это окончательно, а тебе они еще продлят жизнь,  — говорит Чан и дергает рукой, мол, бери уже. Минхо косится с опаской и берет баночку. Она наверняка стоит как почка, но Хо прижимает ее к груди. Плюс пара недель, чтобы обнимать Джисона больше. Его последние полтора месяца, за которые он постарается полюбить жизнь, прежде чем из нее уйти. — Спасибо, — тихо говорит Минхо, чувствуя, как копится в глазах влага, и Чан устало улыбается, прежде чем потрепать Ли по волосам и уйти. Чанбин приходит ко второй, говорит, что проспал. Минхо в искреннем удивлении приподнимает брови, типа, чтобы он и проспал учебу? — С Хенджином полночи переписывались… — с легкой виноватой улыбкой говорит Чанбин и Минхо ревниво фыркает. Чанбин влюблен в Хенджина, Хенджин, судя по всему, влюблен в Чанбина, а Минхо будет наблюдать их любовь, умирая. Красота. — Вы такие сладкие, кто бы мог подумать еще полгода назад, что ты можешь влюбиться, — говорит Минхо, внезапно посмеиваясь, но тут же закашлявшись следом. — Помнишь, как к тебе яростно подкатывал один парень курсом старше, а ты буквально его в грязь втоптал? — О боже… — закрывает лицо ладонью Чанбин, вспоминая тот ужасный эпизод. Он действительно был невероятно жесток. Парень был не из строптивых, бегал за Чанбином, хотел, чтобы гордый принципиальный Со полюбил именно его. Признался ему прямо на мероприятии, где был ведущим, заставив Чанбина хотеть провалиться сквозь землю, а всех остальных обернуться на него. Позорище, конечно, Бин там же при всех послал его на все четыре и сказал больше к нему не приближаться. Он был как надоедливая муха, но ничего, выпустился же, улыбался на камеру, вроде бы, даже с красным дипломом окончил. Чанбин плохо его помнит, на самом деле, и не вспомнил бы этот случай из жизни, если бы не Минхо. — Много воды утекло. — Да, я на самом деле не думал, что ты изменишься. Чанбин улыбается себе под нос. Потому что правда изменился, потому что все из-за Хенджина. — Как себя чувствуешь? — спрашивает Со и видит, как у Минхо глаза прям шире раскрываются и челюсть отвисает от вопроса. Красный день календаря, прости господи, когда Чанбину не все равно на окружающих его людей. — Чан дал мне таблетки, и не морщись, вы оба задолбали бодаться. Он подарил мне две недели жизни, хочешь сказать, для тебя это ничего не значит? — возмущенно пихает его под партой Минхо, глядя красноречивым взглядом, что если Чанбин неправильно ответит, Хо рвет карточку дружбы уже окончательно. Эта карточка у них миллион раз обмотана скотчем и вся стерлась. — И что мне теперь, букет цветов ему выслать и в десна долбиться? — так же возмущенно отвечает Бин, на что Минхо театрально вздыхает. Чанбин тему продолжать не хочет, его бесит Чан, бесит, что тот вечно везде лезет. Зачем он вообще в универ ходит, если знает, что скоро умрет? Занятий поинтереснее найти не может? — Он думает, у меня ханахаки на тебя, — тише говорит Минхо и Чанбин чуть не давится воздухом. Прежде чем Со заорет на весь универ, Ли шустро кладет ему ладонь на губы и говорит дальше. — Я сказал ему, что это правда. Пусть они все думают, что это так, тогда Джисон не узнает правды. Пожалуйста, Чанбин. Чанбин возмущенно мычит Ли в ладонь и тот ее убирает, переводя флегматичный взгляд на доску. Однако Со только неохотно кивает и смотрит туда же. — Интересно, какие у него цветы. Наверное, какие-то нежные розовые, может, махровые, — рассуждает Минхо, а у Чанбина внутри все съеживается. Даже о цветах, от которых он задохнется, Ли говорит с любовью. Бин не уверен, чем так сильно зацепил его Джисон, он с Минхо больше никогда эту тему не поднимал после их последнего разговора, и только слова Хенджина: «не заставляй его признаваться» — останавливают Чанбина от того, чтобы заговорить об этом снова. — Скоро узнаешь, — невпопад говорит Чанбин и Минхо криво улыбается. — Грубо, но правда, — печально отвечает Ли. Он не думает, что сейчас есть смысл обижаться на Чанбина, пытаться ему объяснить. Зачем тратить на это свои последние месяцы? После пар они прощаются и каждый идет к кому-то другому. Минхо радостно сбегает с лестницы, бросаясь в объятиях к Джисону, от чего сердце слабо колет, а Чанбин заходит в аудиторию, подкрадывается к перекладывающему бумажки Хенджину со спины и мягко обвивает его руками, целуя в шею. Хван даже не дергается, его вообще реально напугать? — Так не честно, ты слышал, как я вошел, — ворчит Чанбин, слегка кусаясь и поворачивая голову к старшему. — Что делаешь? — Я не слышал, — пожимает плечами Хван и поворачивает голову вбок, чувствуя щекой прохладный кончик носа Чанбина. — Доделываю работу побыстрее, чтобы поехать с тобой куда захочешь. Чанбин расплывается в улыбке, как вообще можно не улыбаться, когда Хенджин просто дыша заставляет чувствовать себя самым нужным? Со хочет помочь, но Хван резонно говорит, что тот тут ничего не знает и только все перепутает, поэтому Чанбин решает ему мешать. Он понятия не имеет, где вообще набирается смелости, но усаживается тому на колени, кусает мочку уха, шутливо рычит и залезает ладонями Хенджину под очередную безразмерную рубашку. Чанбин останавливается, только когда слышит тихий стон Хвана. Это его отрезвляет моментально, вот только Хенджина наоборот. — Сделай так еще раз. Хван закрывает глаза и приоткрывает губы, дыша чаще, а Чанбин взволнованно сглатывает, послушно проводя ладонями по чужому торсу снова. Честно говоря, он вообще впервые видит Хенджина таким… открытым? Он не плакал в ветклинике, не злился на Чанбина никогда и не смеялся, но тут Хенджин хмурит брови и тихо стонет на выдохе. Очень хочется поставить этот звук на будильник и заводить его на каждый час, и Со, пусть и чувствует легкую панику, потому что заходить так далеко не планировал, все равно касается сухими губами чужой шеи, а пальцами скользит выше куда-то по груди. Чанбин не помнит, как оказывается придавленным поясницей к столу, как случайно мнет бумажки, как Хенджин смотрит на него в упор, ломая младшего одним только взглядом. Бин ни слова вымолвить не может, только чувствует покалывание в кончиках пальцев и узел внизу живота, когда Хван притягивает к себе того за талию. Хенджин держит цепко, а Чанбин хватается за его плечи в попытке удержаться, вот только все равно соскальзывает в этот омут с головой, захлебываясь подступившими к горлу чувствами. Хван целует сначала его губы, потом за ухом, потом опускается к шее и, матерь божья, касается кожи языком. Чанбина буквально подбрасывает, он сжимает плечи старшего до глубоких складок на рубашке, но Хван прижимается к нему всем телом, и никаких путей побега уже не придумать. — Хенджин, я не готов, — говорит Чанбин и невольно наклоняет голову вбок, давая парню больший доступ, а Хван этим и пользуется: целует мягко и мокро, пальцами вжимает его бедра в свои. У Чанбина цветной калейдоскоп перед глазами, ему жарко, а узел внизу живота стягивается так туго, что растекается по телу приятной болезненной истомой. — Я тоже не был готов, — шепчет как в бреду Хенджин и опускается поцелуями к ключицам, целует через одежду торс, опускаясь на колени, и Чанбин сдается. Готов он или нет Хвана не интересует, тот расстегивает пуговицу на джинсах, а Со смотрит сверху вниз и ему откровенно плохорошо, потому что в следующий момент Хенджин собирает волосы в хвост. Под пальцами мнутся сначала бумаги, потом плечи Хвана. Чанбин кусает губы в кровь, не позволяет себе даже шумно выдохнуть, потому что дверь не заперта, а Хенджин творит своим ртом такие вещи, что Со сейчас от дикой аритмии просто умрет. Хван как назло насаживается глубже, горячо дышит на влажные следы и у Чанбина просто по-человечески не остается сил, он подается бедрами навстречу и выстанывает подрагивающим голосом имя Хенджина так томно, что аж сам от себя не ожидал. Хенджин перехватывает ладонь Чанбина и переплетает их пальцы, в этот момент Бин заканчивается как личность. Он намекающе толкает от себя Хвана, а тот заканчивает рукой и Чанбин искренне ему за это благодарен — он вряд ли смог бы смотреть старшему в глаза, если бы кончил в рот, но Хенджина, кажется, в этом всем безобразии не смущает ровным счетом ничего. Он стоит на коленях, прислонившись лбом к бедру Чанбина, и выравнивает дыхание, а Со молитвенно смотрит в потолок, стараясь отойти от эмоций. Он не был готов, просто потому что пускать кого-то к себе в штаны, кому не доверяешь на все сто процентов (а таких людей в жизни Чанбина не было в принципе), казалось неправильным. Но все «правильные» устои Со полетели к чертям с того момента, когда в его жизни появился Хван. Чанбин не знает, благодарен он ему за это или хочет убить, но одно он знает точно: такому растрепанному, с припухшими алыми губами Хенджину хочется бросаться в ноги. Только Хвану это и не нужно, он вытаскивает из ящика салфетки и вытирает их обоих, а потом поднимается и с легкой улыбкой смотрит. — До сих пор не готов? — спрашивает он с легким смешком, пока Чанбин тянет белье с джинсами вверх и смущенно хмурится. — Отвернись, — говорит он, вызывая у Хенджина удивленный взгляд, но тот только поднимает ладони, капитулируя, и демонстративно косит взгляд в сторону. — Как скажешь, — говорит Хван и терпеливо ждет. — Куда поедем? — Поехали в приют? — неожиданно даже для себя говорит Чанбин, застегивая ремень, а Хенджин на это ласково улыбается. — Поехали. В свои двадцать три Чанбин полюбил в первый раз и даже не знает, как вообще нужно себя вести правильно. Потому что первый раз влюбившись, в животе рождаются те клишированные бабочки, а в мыслях приятный дурман, окутывающий сознание. Первый раз влюбившись, ты действуешь порой так, как от себя не ожидаешь, меняешься, потому что хочешь сделать все, чтобы твой любимый чувствовал себя так же как и ты — нужным и желанным, игнорируя все на свете. Эту простую истину постепенно осознает Чанбин, когда видит огонек в глазах напротив, и понимает, что все не зря. Можно бесконечно кричать о чувствах, которых ты не знаешь, что они неправильные, что они точно не для тебя, а потом волей случая испытываешь их на себе и все кардинально меняется. В этом и есть самый большой плюс любви: она способна тебе открыть глаза на многое, заставить не просто осознать, а прочувствовать писаные ею законы. И Чанбин готов, потому что все, что с ним сейчас происходит, ничего плохого не предвещает. Он любит и чувствует, что его любят в ответ. Минхо тоже чувствует, что любит, но если Чанбин любовью упивается, то Ли хранит свою бережно под сердцем. В самом начале он действительно хотел признаться, хотел попытать счастья и избежать ханахаки, но чем больше времени он проводил с Джисоном, чем больше окунался в его чистый наивный мир, тем меньше хотелось пачкать его своей грязью. Когда симпатия переросла в любовь, Минхо понял, что никогда так не поступит с Ханом. Ли никогда не считал себя хорошим человеком, даже когда бежал к каждому, кто попросит помощь. Минхо помогает, будто извиняется за свое существование, живет все свои двадцать три года с ощущением, что в этом мире он лишний, что такие как Джисон заслуживают куда большего, чем продажные мальчики с самооценкой ниже плинтуса. Джисон достоин хорошего парня или девушки, а Минхо заслуживает, чтобы при виде Хана у него мерзко щекотало в легких, что аж расчесать всю грудную клетку хочется, только все равно не достанет до мерно распускающихся бутонов. Джисон похож на ребенка, вечно радующемуся жизни, в его глазах всегда горит искра, которая в Минхо погасла еще в двенадцать, и Ли видит в нем себя. Того Минхо, каким он мог бы быть, если бы за него однажды заступились, если бы отправили надругавшегося над ним дядю за решетку одиннадцать лет назад и сказали, что он важен, что он достоин лучшего. Минхо ищет эти слова в глазах Джисона, но он настолько привык прятаться, что Хан в своей детской непосредственности трагичную историю Ли даже не видит. И если Минхо не может любить себя, он будет любить Джисона той чистой, искренней первой любовью как в сказках, лишь с исключением, что в его собственной хорошего конца не будет. Хенджину собака не нужна, но он молчит, как и всегда, принимая добрый порыв Чанбина залечить его раны. Со бродит вдоль вольеров и улыбается каждой собаке, а Хенджин наблюдает только за ним. Он мог бы сказать, что завидует тому, как Чанбин умиляется с лизнувшего его пальцы щенка, как он смотрит с той же щенячьей преданностью на самого Хвана. Хенджин смотрит на Чанбина и у него вспыхивает маленькая надежда, что, может быть, он сможет полюбить его в ответ. Скажи это Хвану полгода назад — посмеялся бы, сказал бы, что ничто его не сломит и не заставит отступить, но сейчас Хенджин не знает никаких чувств кроме этой маленькой вспышки надежды, а целует так, будто любит. У Чанбина на руках радостно виляющий хвостом щенок и лилии в сердце. На следующее утро он просыпается с температурой. В глаза будто песок насыпали, а тело бьет озноб. Матушка суетливо причитает: «как же так» — и готовит куриный бульон, набирая номер терапевта. Чанбин устало улыбается и понимает, как же несправедлив он был к своей семье. Они всегда желали для них с сестрой самого лучшего, даже если были слишком строги. Если бы таким образом они бы не воспитывали детей, Чанбин вырос бы полным сопляком, а свой твердый уверенный характер Со любил, как ничто другое. Он пишет Минхо, что не придет на учебу, пишет Хенджину, что, кажется, его продуло в машине, и тот спрашивает, нужно ли что-то принести. Чанбин шмыгает отекшим носом и глупо улыбается. Врач приезжает под конец дня, когда Чанбину становится откровенно хреново, и осматривает того, касаясь холодным стетоскопом разгоряченной кожи. — Нужен рентген, — только и говорит он, прослушав легкие и не выписывая лекарств, советуя понижать температуру чем-то щадящим. К беготне по больницам Бин не был готов от слова совсем, но ведь чем быстрее он выздоровеет, тем быстрее увидит Хенджина. Когда результаты рентгена показывают ростки в легких, Чанбину хочется только закрыться в своей комнате и не выходить оттуда вечность.