В две тысячи двадцатом

Чанбин никогда не считал себя хорошим человеком, если в понятие «хороший» не входил эгоизм. В мире, где царит пандемия, где медицина не успевает за новыми штаммами поразившего всех вируса, всегда нужно думать только о себе: естественный инстинкт, который не раз спасет тебе жизнь. Чанбин вспомнил об этом слишком поздно. Со не понимал, когда он успел так проебаться, что стал тем, кого всегда презирал. Стал тем, у кого в легких будут распускаться цветы, стать тем, кто любит, а не любим. Стал тем, кто вложил в человека душу и оказался преданным. Чанбин никогда не считал себя хорошим человеком, но это не значит, что он заслуживает умереть. Обычно глобальные проблемы человечества воспринимаются так, будто это может случиться со всеми, кроме тебя самого. Ты же особенный, с ним никогда-никогда такое дерьмо не случится. С кем-то еще — да, конечно, а ты всегда будешь этого избегать. Вот только в реальности все совсем не так, в какой-то момент это настигнет и тебя, а никто не заступится так же, как не заступался за других ты. Тем не менее, от ханахаки не спасет ничто: лекарств было мало, пути лечения (читать как торможение развития болезни) были всем известны из миллиарда листовок по безопасности, баннеров и новостей по телевизору двадцать четыре на семь. Чанбин винил во всем Хенджина, а себя ненавидел так люто, как никогда. За то, что повелся на все эти телячьи нежности, что позволил вскружить себе голову, что понадеялся на хорошее. Считал как и прежде, что он выше всех, во-первых потому что люди мрут как мухи от неразделенной любви, а Чанбин не просто берег себя от болезни, еще и полюбил, видите ли, взаимно. Красота да и только: иди и хвастайся, мол, я обскакал вас всех, вот только в итоге варятся все в одном котле и Со не исключение. Но ненавидеть Хенджина Чанбин почему-то не может. Лишь размышляет, за что вообще он так с ним поступает, почему не любит в ответ, вот только от этого досадно и больно становится. Со не понимает ровным счетом ни-ху-я, а смелости позвонить Хенджину не хватает и даже не хочется: Чанбин действительно напуган. Он же знает, что если быть близко к возлюбленному, болезнь будет развиваться быстрее, а с Хенджином хочется быть постоянно, хочется целовать до припухших губ, хочется ехать вместе куда-то далеко-далеко и чтобы Хван так же клал ладонь Чанбину на бедро. Хочется, вот только это все так и останется мечтами, просто потому что Хенджин его не любит, лишь играет, и ростки в легких этому доказательство. Со стоял у зеркала, пока мама второй день пыталась достучаться в закрытую на замок дверь комнаты, пока сестра пыталась с ним поговорить. Чанбин не хотел и лишь смотрел на свое отражение, на свое сильное подтянутое тело, и думал, как скоро он исхудает так же, как Чан? Как Минхо? Как скоро от старого Чанбина останется только истощенная оболочка, а внутри все будет медленно умирать? Он смотрит себе в глаза и понимает, что взгляд уже потух. Чанбин пытался держаться, обхватывал себя руками и шептал, что все будет хорошо, что это просто сон. Чанбин нервно царапал себе грудь, вспоминая рентгеновский снимок и хотелось откровенно рыдать. В этом себе Со из последних сил отказывал, хоть и понимал, что через полтора месяца он лишится либо чувств, либо жизни, и лишь крошечная надежда, что все это огромное недопонимание, заставляла его хоть как-то держаться и не биться в истерике каждые пять минут. Спустя два дня Чанбин не чувствовал уже ничего. Возможно, потому что полностью закрылся в себе, изнывая от незнания, что делать, возможно, потому что не видел ни Хенджина, ни Минхо, ни Чана. Как будто все, что было до диагноза с уст врача, было прожито не Чанбином, а кем-то другим. Ощущение, словно выходишь из кинотеатра после захватывающего фильма, а затем возвращаешься в реальность, вспоминаешь свои проблемы, и ноющая тоска окутывает душу. Чанбин смотрит на свое отражение, пытаясь себя запомнить таким: не раздробленным, свободно дышащим. А потом накрывает зеркало покрывалом, выключая следом свет. Осознать, что смерть дышит тебе в затылок, непередаваемо страшно. Страшно знать, что внутри тебя есть нечто инородное, сбивающее работу всего организма, и оно убивает медленно, не торопясь. По началу особой симптоматики и нет, казалось бы, свеж и здоров — радуйся, пока можешь, но ты знаешь, что болезнь выжидает. Сжирает тебя постепенно изнутри, разрастаясь, и ярко выраженные симптомы ждешь с притаившимся сердцем, как дату, помеченную красным в календаре, вот только болезнь редко действует по расписанию. Чанбину хватает пары дней, чтобы максимально себя накрутить. Он слушает биение своего сердца, мечется мыслями от надежды на хороший исход до представления своих похорон. Как вести себя и что думать по этому поводу, он не знает от слова совсем, а неопределенность — это самое ужасное, что только может быть в таких ситуациях. Семья оставила его в покое, когда высокая температура (что, собственно, естественная попытка организма убить вирус) Чанбина спадает до нормы. Им тоже тяжело понимать, что сын в опасности, но любые разговоры на эту тему Со пресекал до того момента, когда становится совсем невыносимо. Спустя два дня об этом хочется с кем-то поговорить, иначе мысли просто разорвут на части. Кем-то, кто не будет смотреть на него ни с жалостью, ни с осуждением. Чанбин заходит в аудиторию и ему кажется, что все вокруг смотрят только на него, что все они знают, что он, тот самый Чанбин, который ненавидит их всех за неосторожную влюбленность, в итоге скоро начнет харкаться цветами сам. Бред. Он встряхивает головой и все возвращается на свои места: незаинтересованные в его появлении одногруппники утыкаются кто в телефоны, кто в конспекты, и, глубоко вдохнув, Чанбин направляется к Минхо. — Ты где пропадал? — хмурит брови Минхо, когда Чанбин усаживается рядом. Взгляд Ли бегло окидывает одногруппника, подмечая особенно мрачный взгляд и искусанные губы. — Заболел, — говорит Чанбин и копошится в сумке, не ища там ничего конкретного — всего лишь попытка скрыться от проницательного взгляда Минхо. Он не знает, как себя вести, не знает, как вообще заговорить об этом. Уже даже не кажется, что стоит, а что это изменит? Возможно, нужно просто вести себя как обычно? Голова сейчас взорвется. — Выздоровел? — спрашивает Минхо, постукивая пальцами по парте и подпирая щеку ладонью. Чанбин на секунду замирает, криво улыбается и до белых костяшек сжимает свой портфель. — Думаю, с этим могут быть проблемы, — выдавливает из себя Чанбин и поднимает взгляд на Минхо. Хочет посмотреть твердо, хочет показаться сильнее, чем он есть на самом деле. Хочет выпрямить спину, приподнять подбородок и напрямую сказать Минхо, что происходит, вот только кишка тонка. Чанбин вспоминает, с каким разбитым, отчаянным видом Ли рассказал ему о своем ханахаки и думает, выглядит ли Со сейчас так же? — В смысле? — хмурит брови Минхо и осматривает друга внимательнее. Конечно, он же и предположить не может, что с Чанбином может произойти что-то вроде ханахаки, вот только жизнь — штука непредсказуемая. Чанбин набирает в грудь воздух медленно. Давай же, всего одна простая фраза, всего три слова и Минхо будет знать. Будет знать кто-то еще, кто его полностью понимает, кто не осудит, Чанбину это действительно нужно, но в этот момент преподаватель коротко стучит по парте, и в его лице оба узнают Феликса. После всего, что было, Минхо и Чанбин старались вести себя ниже травы тише воды, мало ли что взбредет ему в голову. Сосредоточиться на материале было невозможно. Чанбин клацал ручкой и смотрел в окно пустым взглядом. Какой смысл продолжать ходить в университет, когда твоя жизнь стремительно сокращается? Создавать иллюзию будничной жизни, будто и не умираешь вовсе? Чанбин дергается, когда Чан заходится в кашле и, прижимая платок ко рту, выходит из аудитории. Со не слышит вопроса Феликса, он только слышит эхо жуткого кашля в коридоре и ему, блять, невероятно страшно. — Чанбин, — пихает его Минхо, кивая на ожидающего ответа преподавателя, а у Чанбина звенит в ушах и сердце колотится как бешеное. Он ведь тоже так скоро будет выбегать из аудитории, скрываться от злорадствующих взглядом и кашлять кровью в кулак. Нет, нет, господи, только не это. Чанбин подрывается с места, хаотично хватает свои вещи и выбегает из аудитории, врезаясь на входе в Бан Чана, но Со этого даже не замечает — чуть ли не бежит, стараясь укрыться от липкого страха, расползающегося по коже, вот только не получается. Страх сидит где-то внутри, там же, где медленно цветут бутоны, и у Чанбина в панике трясутся руки, темнеет в глазах и его настигает самая настоящая паническая атака. Со опирается на стену, сжимает рубашку на груди в кулаке, и медленно оседает на пол, пока старается ухватить хоть немного воздуха. Лишь бы никто не вышел, лишь бы не увидели его такого; это низко, это отвратительно. Скоро все узнают, что у Чанбина ханахаки и будут радоваться, что ему воздалось по заслугам, они все будут обсуждать его и смеяться. Со задыхается и у него чуть сердце не останавливается, когда чьи-то руки обхватывают его лицо. Чан не может вдохнуть, у него грудь тисками сжимает, и взгляд еле-еле сосредотачивается на лице напротив. — Чанбин, дыши со мной, давай, вдох-выдох, — говорит знакомый голос и Чанбин старается, правда. — Хорошо, не бойся, это я, Минхо. Все хорошо, скоро это закончится. Чанбина обнимают и он прижимает руки к груди, утыкаясь в чужую шею и не замечает даже, как и когда начал плакать. Со дышит вместе с Минхо, прислушивается к его мерному дыханию, чувствует теплые объятия, прячущие его от чужих взглядов, от чужого иллюзорного смеха. Собственное дыхание медленно выравнивается, спазм исчезает, но Ли все еще его не отпускает, только поглаживает по лопаткам и слабо покачивает. — Я тебе соплями воротник испачкал, — хрипло выдавливает из себя Чанбин и Минхо коротко смеется. — Значит, потом постираешь, — ласково говорит Хо и немного отстраняется, осматривая друга. Коридор пустой, пара все еще идет, и кроме голоса Минхо тишину не нарушает ничего. Здесь никого нет. Их никто не видел. Чанбин стыдливо отворачивается, чтобы утереть мокрые щеки и шмыгает носом, он сам не знает, что это было, и первым делом хочется сказать Минхо что-то типа: «не надо было», «уходи», но Ли его опережает. — Я знаю, как ты себя чувствуешь, — тихо говорит Минхо, стоя на коленях возле Чанбина, и Со нерешительно переводит на него взгляд. Ли смотрит как будто мимо, возвращаясь мыслями к собственным атакам, как он запирался в кабинке в университете после их «диплома» с Феликсом, как царапал собственное тело и шептал себе, что все будет хорошо, смотрел на свое отражение, которое ненавидел, и пытался себя убедить, что все пройдет. Рядом с Минхо не было тогда никого, и каким бы человеком ни был Чанбин, он не заслуживает переживать все это один. Никто не заслуживает. — Почему?.. — так же тихо спрашивает Чанбин. Он почему-то даже пошевелиться не может, кажется, будто сейчас Минхо скажет что-то важное, что его ни в коем случае нельзя перебить. — Потому что иногда мы не можем справиться с нашим грузом, — отвечает Минхо и Чанбин впервые замечает, какой он хрупкий что внешне, что внутренне, как сутулится, словно пытается спрятаться от всего сразу. — И наше тело не выдерживает тоже. Такое случается, Чанбин, ты не один в этом. Ты не один. Не один боишься, не один ломаешься. Ты имеешь право на то, чтобы иногда быть слабым, и великое искусство этого не стыдиться. Признавать себя такого, какой ты есть, делает тебя самым сильным человеком на свете. Минхо понимает это и не знает, какие слова нужно подобрать, чтобы объяснить Чанбину, потому что иногда людям нужно пройти через что-то самим, сделать ошибки и научиться. Иначе слова останутся просто словами. — Давай прогуляем пары? — спрашивает Со, шмыгая носом, и Минхо ярко улыбается, поднимаясь и протягивая ладонь Чанбину. — Давай. Чанбин хватается за его руку и встает, чтобы уйти из этого университета подальше, чтобы не тратить свое драгоценное время на те знания, которые научат его писать программы, но не научат понимать жизнь. Ту, которая проходит так быстро, которую за свои двадцать три года Чанбин не успел прочувствовать. Со не отпускает руку Минхо и понимает, что пока он свободно дышит, пока его сердце бьется, он не хочет тратить время на учебу, до конца которой он даже не доживет. Слова Хенджина прямо сейчас для Чанбина не авторитет. Он хоть и хочет учиться, но не таким примитивным вещам. Прямо сейчас он хочет научиться дружить. Когда они выходят на улицу, Чанбин вдыхает так глубоко, как может, и впервые за несколько дней даже не думает о том, что он болен, не думает, что болен Минхо. Болезнь не делает тебя другим человеком, это делает опыт и собственное восприятие. Чанбин улыбается, а Минхо хочет мороженое, поэтому они идут в ближайший ларек и покупают два тошнотворно-химозных рожка. Ли словно улавливает настрой Чанбина и о ханахаки они не говорят, зато говорят обо всем остальном. Чан узнает, что кошек Минхо зовут Суни, Дуни и Дори, а Минхо узнает, что сестру Чанбина зовут Чеен. Минхо любит клубничное мороженое, а Чан — шоколадное и вместе они ненавидят фисташковое. И нет совершенно никакого дискомфорта, что такие обыденные вещи они узнают друг о друге только спустя четыре года общения, что только спустя четыре года они действительно могут назвать друг друга настоящими друзьями, что только сейчас они могут смеяться до слез, сидя на лавочке в парке, и совершенно не замечать, как проходит время и день сменяется на вечер. На дисплее телефона два пропущенных от матери и одно сообщение от Хенджина. Легкий укол злости заставляет Чанбина скривиться, он уже был готов снова начать думать об этом, как Минхо кладет ему ладонь на плечо. — Давай напьемся? — неожиданно говорит он, а в глазах чертята пляшут. Минхо впервые за столько времени действительно искренне счастлив. Без какого-либо осадка, без плохих мыслей, просто по-детски счастлив. Так, как всегда хотел. — Давай, — соглашается Чанбин и выключает телефон. Они находят первый попавшийся бар, чокаются шотами и пьют-пьют-пьют, пока зал с мигающими огнями не поплывет, а они не окажутся в центре танцпола, наступающие друг другу на ноги и случайно толкая незнакомцев. Они пьют, пляшут, смеются и снова пьют. Американские горки настроения делают мертвую петлю, но Чанбин готов сказать, что это самый насыщенный день в его жизни. Они выходят на улицу покурить и Со усаживается прямо на бордюр, а Минхо падает рядом, укладывая голову на плечо другу и ловя такие дикие вертолеты, что соджу просится обратно. Они молчат, а из-за дверей клуба грохает музыка. — Слушай, — выпуская дым, говорит Чанбин, и Минхо вопросительно мычит Со в плечо. — Ты когда-то спросил, заболеешь ли ты, если влюбишься взаимно. Ты ведь не просто так об этом подумал? Ты ведь надеялся на взаимность? Минхо ощутимо напрягается, какое-то время молчит и думает, подбирая слова. Чанбин не торопит, только затягивается покрепче. — Я мечтал об этом, Чанбин, — соглашается Минхо и перехватывает ладонь Чана, затягиваясь его сигаретой. — Но когда я узнал Джисона ближе, я понял, что ни за что не хочу пачкать его жизнь собой. Чанбин медленно моргает, переводит взгляд на выдыхающего дым Минхо и поджимает под себя ноги, шаркая по асфальту подошвой кед. — Почему ты не думаешь, что принесешь ему много хорошего? — спрашивает Со, думая, что Хенджин испортить ему жизнь не постеснялся, а так отчаянно любящий, заботливый Минхо даже признаться в своих чувствах себе не позволяет. — Нет, Чанбин, я заслуживаю быть всего лишь его тенью. Я отвратителен и не достоин такого прекрасного человека рядом с собой, — громче обычного говорит Минхо, сидя рядом с Чанбином, и он воспринимает это на свой счет. — Знаешь, — выдыхает Со и тушит окурок о землю. — Поэтому с тобой рядом я. Будем отвратительными вместе. Минхо пьяно смеется и снова утыкается лбом в плечо Чанбина, чуть не валясь на землю. Со смотрит на него, как на придурка, но смеется следом, потому что он придурок тоже. — Как ты думаешь, можно ли разлюбить человека? — тихо спрашивает Чанбин, поднимая взгляд к небу и тяжело вздыхая. Минхо так долго молчит, что Со кажется, он уснул, но потом Ли поднимает голову и даже вусмерть пьяный он говорит те слова, которые снова залягут в сознании Чанбина где-то глубоко. — Ту любовь, которую мы с тобой познали, Чанбин, нужно беречь. Она тебя наполняет, заставляет улыбаться, проснувшись, и побуждает к лучшему. Если ты чувствуешь злость и обиду, это злость и обида, а не любовь. Они к ней отношение не имеют, и только то чувство окрыленности, желание делать хорошие вещи для людей и внутренняя гармония — это любовь. Даже если она не взаимная, это именно твое чувство, которое делает тебя лучше с каждым днем. Когда ты любишь, ты никого не обидишь, потому что тебе хорошо. — А если мне плохо?.. Если обижаю? — спрашивает Чанбин, чуть ежась от ночной прохлады, и Минхо скрещивает ноги, усаживаясь удобнее. — Значит ты зависим от человека, а не любишь его. Не получаешь своего и бесишься, — тихо отвечает Минхо и сжимает ладонь Чанбина в своей. — Ты не должен гнаться за человеком, от которого у тебя бабочки в животе. Любить нужно тех, кто сделает все, чтобы тебе было комфортно. Тех, за кем гоняться не нужно, они останутся рядом сами. — Я чувствую себя комфортно рядом с ним, — тихо говорит Чанбин и Минхо тут же замолкает. Не нужно называть имен, чтобы все понять. — Но меня он не любит. Минхо молчит, чувствует, как от сказанных Чанбином слов будто трезвеет, а Со смотрит на него… устало. И Ли постепенно понимает, где эти два дня был Чанбин и почему он предложил прогулять пары. — Почему ты так думаешь? — спрашивает Минхо, а Чанбин сжимает его ладонь сильнее. — Потому что рентген показал, что у меня ханахаки. Они одновременно отводят взгляды по сторонам. Из открытой двери бара музыка слышна еще громче. Чанбин знает, что Минхо не будет насмехаться, но все равно страшно. Страшно сказать это вслух, страшно напомнить себе, но трезвым Чанбин бы на это не решился, поэтому в какой-то степени он даже рад, что так вышло. — И я не хочу умирать, Минхо, — сипло добавляет Чанбин. — Никто не хочет, — отвечает Ли и тяжело вздыхает, переплетая их пальцы. — Как и жить вот так.

***

Любовь гораздо сложнее, чем ее описывают в романах, потому что у каждого она своя. Каждый по-своему любит, каждый понимает ее по-разному, каждый переживает ее по-особенному. Кому-то достаточно взгляда, чтобы сердце затрепетало, кому-то нужно пройти долгий тернистый путь, чтобы внутри зародилось это чувство. Любовные советы кого бы то ни было не есть истинно правильные решения, это лишь чужой опыт, помогающий получить свой. Есть только одно общее свойство: любовь неподвластна. Мы не выбираем, кого любить, мы не можем разлюбить по щелчку, а разбитое сердце заживает непозволительно долго и полутора месяца для этого недостаточно. В какой-то момент Чанбин начинает искренне скучать. Он не видел Хенджина около недели, не отвечал на его сообщения, а Хван и не настаивал. Видимо, понимал, что на все есть причина и оставил Бина в покое до тех пор, пока тот будет готов. Чанбин действительно много думал, знал ли Хенджин, что из-за него Со заболеет ханахаки? Может, просто нужно подождать и Хенджину нужно больше времени, чтобы полюбить? Чанбин не знал, но очень хотел получить ответы на свои вопросы. В четверг он подходит к нужной аудитории и долго стоит перед закрытыми дверьми, не решаясь войти. Сердце стучит где-то в висках, а ладони предательски потеют. Чанбин составил целый диалог в своей голове, что он сейчас скажет Хенджину и что тот ответит, жмурится и прокручивает свою первую фразу в голове много-много раз, а потом толкает дверь. — Хенджин, нам нужно поговорить, — выпаливает он, заходя в аудиторию, и только когда не слышит ответа, открывает глаза. Хенджин спит. Положил голову набок, склонившись над столом над кучей папок, и сопит как ребенок. У Чанбина екает сердце, потому что Хван выглядит настолько беззащитным и уставшим, что хочется укрыть его теплым пледом и спрятать от всей этой работы. Чанбин делает маленький шаг вперед, слышит, как скрипит половица, но Хенджин не просыпается. Со подходит ближе, смотрит на его приоткрытые губы, дрожащие ресницы, и ласково убирает со лба выбившуюся из хвоста светлую прядь. Возникает такое ощущение, будто Хван просто закрыл глаза: его лицо всегда выражало только спокойствие, которое сейчас приобретает лишь оттенок умиротворения. Чанбин тихо присаживается рядом и кладет голову так же на стол, повернувшись к парню. Со думает, что никогда не слышал смеха Хенджина и, на самом деле, это расстраивает. Разговаривая с Чанбином по телефону или в живую, старший всегда интересовался его жизнью, но о самом Хване Чанбин мало что знал. Не спрашивал, не интересовался, знал только про собаку, и, возможно, это случилось элементарно из страха впускать кого-либо в свою жизнь, страх проникнуться человеком и сделать его для себя кем-то важным. Сначала так было с Минхо, теперь с Хенджином. Как оказалось — не помогло, ни в том, ни в другом случае, и Чанбин все это время только упускал драгоценные моменты вместе с ними. — Почему ты меня не любишь?.. — тихо спрашивает Чанбин, скользя взглядом по лицу напротив, а в ответ ему только мерное дыхание. — Почему мне не рассказываешь, что чувствуешь? Неужели это какая-то карма, что я не доверял людям, а теперь ты не доверяешь мне? Хенджин не отвечает. Видимо, настолько устал, что не просыпается ни от неудобного положения, ни от шепота Чанбина. А у того слезы на глаза наворачиваются, потому что глядя на Хвана теплеет на душе, потому что хочется просыпаться первым по утрам рядом с ним и ждать, пока проснется он, перебирать светлые пряди и любоваться своим сокровищем. Целоваться лениво по утрам и готовить вместе завтрак, планировать вместе день и бесконечно признаваться друг другу в любви. Этого хочется, а не видеть на рентгеновском снимке ростки, которые перечеркивают все: счастье, будущее. Чанбин роняет слезы на бумаги, оставляя растекающиеся влажные пятна, и мягко целует Хенджина в лоб, прежде чем уйти. Остаться рядом у Со не было никаких сил. Минхо чувствовал иное. Ханахаки для него было в какой-то мере облегчением, последним рывком, ведь стоит отмучиться лишь полтора месяца, а после все его страдания закончатся. Парадоксально, но от этого становилось легче дышать. Он читал книги, которые давно хотел, смотрел фильмы, от которых бесстыдно плакал в подушку из-за трогательных историй, заказывал на последние деньги со стипендий еду, от которой его начнет воротить в скором времени. Минхо сдался и уже давно, у него не было больше сил бороться с демонами в своей голове, не было больше сил бегать за теми, кто давал ему лишь иллюзии любви, ласки. Ли было страшно умирать, но им это воспринималось как что-то логичное, как самое правильное завершение его трагичной, некрасивой истории. Он не хотел умирать, но еще меньше он хотел жить вот так. Единственным ярким лучом света, его спасителем от собственной тьмы был Джисон, и если у Чанбина разлетался мир на куски, то Минхо любил то, что он чувствовал. Любил улыбаться, когда улыбается Джисон, любил его чистую душу. В Джисоне у него была лютая потребность, потому что когда тебя ценят, когда тобой искренне интересуются, не хочется бежать ко всем подряд за крошкой мимолетной любви. Хочется остаться рядом с ним навсегда, но если Джисон стал для Минхо всем, то сам Хо для младшего был всего лишь страницей из жизни. Им нравилась небольшая традиция проводить каждый большой перерыв вместе. Минхо не признается, но он пришел в университет пятнадцать минут назад, игнорируя пары, и только ради Хана. Минхо все равно на учебу, он хочет перепробовать все вкусы кока-колы и досмотреть «Игру Престолов». В его списке дел, что нужно сделать перед смертью, пункта «делать душную домашку» не было. — И, представляешь, теперь наша команда будет представлять целый Сеул, — радостно говорит Джисон, когда они садятся в конце коридора на подоконник и делают из листков бумаги самолетики. — Следующий этап через две недели. Ты же придешь меня поддержать? У Минхо мелко дрогнули пальцы, и краешек листка примялся. Плакал его идеальный самолетик. Через две недели должны появиться лепестки. Ли поднимает голову и ярко улыбается Джисону. Его милому Джисону, смотрящего с такой надеждой, с таким блеском в глазах, что отказать ему, сославшись на фальшивую поездку куда-то там, просто невозможно. — Конечно, — отвечает Минхо и протягивает к Хану ладонь, легко тиская за щеку. — Что бы со мной ни случилось, приду. Выпью хоть все оставшиеся таблетки. Буду прятать твои цветы у себя в рукавах, буду держаться и стану для тебя самым сильным, чтобы со сцены ты смотрел на меня и сиял так ярко, как никогда. — Обещаешь? — спрашивает Джисон и протягивает мизинчик, поджимая под себя ноги. Минхо тихо смеется и обхватывает его мизинец своим. — Обещаю. Он берет свой самолетик и их сцепленными руками пускает бумажную фигурку в полет. Джисон и Минхо безмолвно провожают его взглядом, порождая уютную тишину. — Хен… — тихо говорит Джисон и Ли поворачивает к нему голову. Ветер из открытого окна красиво взъерошивает темные волосы. Минхо сдерживает дикий порыв запустить пальцы в шелковые пряди, мягко их перебирать и заправлять за ухо. Минхо сдерживает дикий порыв поцеловать Джисона. — Ты говорил Чанбину о своих чувствах? Минхо не сразу понимает, о чем он. Помнить каждую свою ложь проблематично, но все же вокруг ведь думают, что Чанбин и Минхо трахаются. Возможно, будь оно так, проблем стало бы значительно меньше. Но слова Джисона все равно ранят: слышать, как человек, которого ты любишь, сводит тебя с кем-то другим — больно. — А ты думаешь, стоит ему сказать? — спрашивает Минхо после небольшой паузы. Поддерживает эту ложь, чтобы Джисону не открылась правда. Он смотрит на Джисона не отрываясь, представляет, что они говорят сейчас не о Чанбине, а о нем — Хан Джисоне, самом солнечном, самом чудесном парне, которого Минхо когда-либо встречал. — Ну, — мнется Джисон, очаровательно отводя взгляд и почесывая затылок. — Я думаю, да, вы ведь так давно общаетесь, вдруг все взаимно. Я просто не хочу, чтобы он водил тебя за нос, к тому же, с этой пандемией… Меньше всего я хотел бы, чтобы она коснулась и тебя. Минхо хочется рыдать. Если бы он только все знал. Если бы знал, как ночами Ли представляет их счастливыми, как шепчет в пустоту, что любит. И Минхо продолжит об этом только мечтать, потому что сделал свой выбор в тот момент, когда увидел чистую душу Джисона. — Я буду в порядке, Джисони, — ласково улыбается Минхо, а в глазах океан печали, и Ли мягко кладет ладонь на щеку младшего, а Хан и ластится как котенок, прикрывая глаза. У Минхо от него воздух из легких выбивает, губы колет и пальцы мелко подрагивают. — И ты будь в порядке, хорошо? Джисон кивает, приоткрывает один глаз и солнечно улыбается, не позволяя Хо убрать руку. Минхо обещает себе любить его до конца своих дней. Когда перерыв заканчивается, Джисон уходит, и без него Минхо становится сразу холодно. Мороз пробирает даже душу, душит изнутри, и Ли морщится, чувствуя влагу на глазах. Когда Хан рядом, Минхо не может контролировать улыбку, чувствует нежность, от которой чуть ли не скручивает. Когда Хан уходит, Минхо кажется, ему перестает светить даже солнце. Как будто они расстаются надолго, разъезжаясь в разные концы света, и Минхо позволяет слезам катиться по щекам. Не обращает внимание на редких студентов, не обращает внимание ни на что, пока идет домой и плачет навзрыд. Он не хочет умирать, но он так устал всегда быть от кого-то зависимым. Влюбиться просто. Сущий пустяк, откровенно говоря. Любить человека — это уже сложнее и понимать нужно чуть больше. Но любить человека так, как он этого заслуживает — самая непростая задача на свете. Минхо знает, что не справится с ней, знает, что причинит Джисону боль. Не сдержится, изменит, сорвется, замкнется в себе. Минхо хочет, чтобы Джисона любили крепко, преданно, чтобы какая-то миловидная девушка стала для него звездным светом. Чтобы Хан смотрел на нее и растворялся. Чанбин хочет, чтобы так его любил Хенджин. Чтобы глаз с него не сводил, чтобы не носил рядом с ним маски. Минхо собирается сделать свою фатальную ошибку и поэтому пишет Чанбину. Им хочется любить человека так, чтобы он возвращался к тебе словно домой. Любить его так, чтобы он искал в любви спокойствие, а не новые проблемы. Любить так, чтобы отдавая человеку все, что у тебя есть, получать в ответ то, что есть у него. Любить, чтобы познавать мир друг друга, чтобы расти вместе и открывать в партнере каждый день что-то новое и любить еще сильнее. Любовь как бесконечная скала, но иногда с нее можно катиться снежным комом вниз. Минхо с Чанбином летели вниз на такой скорости, что уже не остановиться. Когда Чанбин проходит в коридор маленькой квартиры, Минхо толкает его к стене, просовывает колено между ног и смотрит на Чана красными от слез глазами. У Чанбина точно такие же. Загнанные, уставшие. — Не надумай себе ничего, — тихо говорит Минхо и Чанбин кивает, прикрывая глаза. Минхо приближается медленно, невозможно аккуратно, и целует, чувствуя соленый привкус. Со этого почему-то ждал, будто они оба знали, что свое горе могут притупить только друг другом. Потому что оба в дерьме по уши, потому что у обоих скребут на душе кошки. Потому что оба ломаются с жутким треском. Чанбин прижимает Минхо к себе за талию, подмечая, что у Хенджина она тоньше; цепляет кофту пальцами и снимает ее, небрежно бросая на пол. Чан даже не рассматривает тело напротив: ему все равно, насколько красив Минхо, все равно на его высоковатый голос, потому что опуская Минхо на простыни, споткнувшись по пути о всех кошек, Чанбин представляет под собой Хенджина. Он касается губами его шеи, которая у него особенно чувствительная, чувствует ладони в своих волосах, слышит рваный выдох на ухо, и его словно током прошибает. Минхо либо действительно такой отзывчивый на каждое касание, либо хорошо имитирует, но Чанбину все равно. Чанбин хочет чувствовать, что человек напротив него (Хенджин) отдается ему, реагирует на него. Он просто хочет чувствовать что-то кроме ебучей трагедии. Минхо красиво выгибается, как он умеет, отточено стонет, и представляет над собой Джисона. Позволяет своей запретной фантазии завладеть его разумом, позволяет наяву представить, как бы вздыхал Джисон, как бы звучали его поцелуи, какой он на вкус. И в итоге Минхо доказывает самому себе в очередной раз, насколько он жалок, насколько он тянется за иллюзией. Минхо готов переспать со своим другом, чтобы не сойти с ума от мыслей о Джисоне, чтобы дать самому себе фору и болело внутри чуть меньше. Это жалко, но Ли послушно разводит колени в стороны, растягивает себя сам, потому что Чанбин в жизни таким не занимался, и Минхо уверен, что Джисон бы мешкался точно так же. Ладони Минхо скользят по крепким плечам, опускаются к лопаткам, и Чанбин опускается чуть ниже, соприкасаясь с Хо всем телом. Он не открывает глаза ни разу, действует на ощупь — не хочет видеть Минхо, когда в мыслях Хенджин, когда все вздохи и стоны присваиваются ему. Минхо же смотрит в потолок, жмурится и сжимается вокруг Чанбина, выбивая из него гортанный рык. Их обоих пробивают мурашки, они оба пляшут на грани: не открыть глаза, не увидеть другого человека под/над собой и не почувствовать себя абсолютно пустыми внутри. Минхо впервые так хорошо. Впервые его пробирает такой бурный оргазм, заставляя сжать до красных полос плечи Чанбина Джисона, неприлично громко застонать и обмякнуть, пока Со толкается финальные для себя пару раз. Первые минуты, в которые дыхание приходит в норму (Минхо заходится в кашле и у Чанбина дергается бровь), позволяют рассеять дымку фантазий. Чанбин понимает, что это квартира Минхо, потому что комната Хенджина выглядит совсем по-другому, а Минхо поворачивает голову вбок и вместо Джисона видит Чанбина. Ли смотрит на него долго, ждет хоть чего-то от Со, но тот молчит. Дышит лишь тяжелее обычного и, видимо, думает. — Я хотел предложить тебе встречаться, — не выдерживает тишины Минхо. Он понимает, что от вида голого Чанбина в его кровати у него не возникает внутри абсолютно ничего, кроме очередной порции отвращения к себе. — Так будет проще для нас обоих скрывать каждому свое. — С дуба рухнул? — хмурится Чан и поворачивает голову к Минхо. Ли с его раскрасневшимися щеками, припухшими от поцелуев губами, внутри Чанбина ничего не задевает. Вероятно, если бы он не представлял все время Хенджина, у Со даже бы не встал. На следующий день Чанбин с Минхо зайдут в аудиторию с переплетенными ладонями, Ли специально наденет кофту с глубоким вырезом, а Чанбин задержит на Бан Чане свой взгляд чуть дольше. Последняя попытка не ударить в грязь лицом — это показать, что он всех обошел. Притвориться, что нашел свою пару, что не болеет, и пусть этот хуев староста подавится. Чанбин так сильно боится общественного осуждения, настолько сильно ненавидит ростки в своих легких, что готов пойти даже на такую ложь. — Ты все еще тут? Решил умереть прямо за партой? Истинный староста, — говорит Чанбин, опираясь ладонью на стол возле Бана, и смотрит враждебно. Так, будто во всем только он и виноват. Но Чан едва заметно улыбается. Не спеша поворачивает голову вбок и встречается своим равнодушным взглядом с искрящимся Чанбина. Чану даже завидно иметь силы на бурные эмоции, а не только на то, чтобы просто дышать. — Я пришел забрать документы, Чанбин, — говорит он и подпирает подбородок ладонью. Чан выглядит просто ужасно: до невозможности исхудавший, с темными синяками под глазами. Его кожа настолько бледная, что, кажется, скоро будет просвечивать. Чанбин тяжело сглатывает, но он не даст повториться тому, что случилось в прошлый раз. — Поэтому совсем скоро я перестану омрачать твою жизнь и жизнь твоего парня своим присутствием. Чанбин хмыкает, задирая подбородок. Вот и катись, давно пора было. Со держится изо всех сил, чтобы не смотреть на Чана куда-то кроме глаз, но даже в них он видит себя. Видит того, кем он сам станет через месяц — разбитым, изможденным болезнью. Это жутко. — Чанбин, хватит, — мрачно кидает Минхо, оборачиваясь, и Бан тут же ловит его взгляд. Уставший, словно обвиняющий. Чонин в какой-то момент стал смотреть на Чана так же. Стал беситься с каждой мелочи, стал от себя отгонять. Чан провел с любимым четыре года, чтобы понять об отношениях многое, и прямо сейчас он может сказать: это все сплошной фарс. Только кому и что они пытаются доказать — непонятно. Чанбин кидает короткий уничтожающий взгляд на старосту и садится рядом с Минхо, кладя тому руку на плечи и притягивая к себе. Чан сейчас блеванет лавандовым полем. В конце концов, это его последний день в университете, а потому Чан не остается в аудитории: отмечается у преподавателей и, забрав документы, присаживается на ступеньках у входа. Он еле ходит, но не позволит себе сесть в коляску или принять помощь. Чан устало трет лицо, смотрит на свои острые запястья и горько усмехается, прежде чем зайтись в жутком кровавом кашле, выплевывая лаванду и морщась от приевшегося вкуса. — Почему ты забираешь документы? — раздается позади голос. Чан выдыхает медленно, очень аккуратно, потому что эта бестия настигла его даже здесь. Даже кровь с уголка рта не утирает, поворачивает голову к Чанбину и из последних сил выдавливает усмешку. — Вроде бы, университет оканчиваешь, а два плюс два сложить не можешь, — хрипло отвечает Чан. Со смотрит на лаванду и лужу крови у его ног и стискивает кулаки. Он не может оторвать взгляд, это буквально выше его сил. — Отвечай, — говорит Чанбин и с большим трудом переводит взгляд на Чана. — Почему тебя так волнует моя персона, Чанбин? — выдавливает из себя староста. Он хотел бы съязвить, хотел бы высказать Чанбину все, что он думал о нем на протяжении четырех лет, но у Чана нет сил даже дойти до машины. — Ты же меня ненавидишь, так зачем сейчас стоишь тут? Чанбин напряжен донельзя. Потому что он хочет знать, как будет выглядеть сам через месяц. Потому что у него много вопросов и Чанбину кажется, только Чан может на них ответить. Но Со не может признаться в этом своему вечному врагу и так и стоит, буравя взглядом Бана. — Дырку просмотришь, — усмехается Чан. Он, в отличие от Чанбина, больше не злится. Ему не стыдно, что его видят вот таким. Пусть Чанбин смотрит и понимает, что его пожелание смерти Чану воплощается наяву. — Подвези меня до дома, тогда поговорим. Чанбин садится за руль, сжимает обивку до белых костяшек и смотрит на дорогу. Тупые пробки. Не заметить, как напряжен каждой своей клеточкой Со, невозможно, и Чан смотрит в упор, даже не пытаясь скрывать этого. — Дырку просмотришь, — передразнивает Чанбин, продвигаясь, кажется, на миллиметр вперед. Чан лишь усмехается, мнет в руках очередной платок. Как сформулировать вопрос, как переступить через страх узнать свое будущее и не спать ночами, он не знает, но в данный момент для Чанбина это лучше, чем неведение. — И что ты будешь делать? Чан равнодушно пожимает плечами. — Приду домой, лягу спать. — Придурок, я не об этом, — фыркает Чанбин и закатывает глаза. — Я знаю, — улыбается Чан. Ему и самому страшно, вроде, все уже осознал, а сердце колотится загнанной птицей. Он не понимает, зачем вообще ему делиться своими мыслями с тем, кто его презирал все четыре года, а с появлением ханахаки и того ковырял за живое, но, зная Чанбина, ему пришлось переступить через себя, чтобы навязать этот разговор. Бан не из тех людей, которые из вредности стоят до конца, и если он может чем-то помочь — он сделает это. — Давай ты первый, зачем тебе мне помогать? Чанбин фыркает снова, переводит колкий взгляд и сжимает руль крепче. — Я тебе не помогаю. — Да ну? — приподнимает бровь Чан и рефлекторно хочется посмеяться, но это лишь вызывает сильный приступ кашля. Чанбину кажется, он сейчас сойдет с ума, слушая эти ужасающие звуки, хоть из машины на дорогу выбегай. Чан утирает уголки губ и заворачивает лаванду в платок. — Ни за что не поверю, что в тебе проснулась добродетель. Скажи, зачем тебе все это и я расскажу, что буду делать. Чанбин руль сейчас, кажется, оторвет. Хмурится так, что вздувается вена на виске. — Я хочу узнать о ханахаки больше, не думай, что мне от тебя нужно что-то кроме этого. Чан в замешательстве приподнимает бровь. Всегда ведь думал, что для ненависти к больным ханахаки Со не нужно знать о болезни. — Хочешь увидеть, что случается с теми, кто на грани? — интересуется Чан. Кто бы мог подумать, что его еще что-то может удивить. — Я улетаю в Швейцарию. Чанбин чуть слюной не давится и с ироничным смешком переводит взгляд на старосту. Господи, как же изможденно он выглядит. Чанбин бы не хотел, чтобы через месяц о нем думали так же. — Отдохнуть решил перед тем как откинуть копыта? — Я «откину копыта» прямо на отдыхе, не беспокойся, — закатывает глаза Чан и дышит тяжелее обычного. Настал момент, когда ему нужно сказать это вслух. — Я сделаю эвтаназию, Чанбин, не тупи. Со замирает. Смотрит на дорогу как на самое интересное явление в его жизни и если бы можно было напрячься еще больше, он бы сделал это. Чувствует взгляд Чана на себе, отчего закипает все внутри, потому что сейчас осознает все донельзя четко. Ханахаки действительно убивает, даже если это общеизвестный факт. Бан так давно был объектом внимания Чанбина, что его исчезновение Со заметит. Все их одногруппники, до которых Чанбину не было дело, его никак не касались, но как бы не было парадоксально, пустое место Чана, которого он всегда задирал, будет заметно. Чанбин уверен, что в университет больше не вернется. — Почему не операция? — просевшим голосом спрашивает Чанбин. Лезет Чану в душу, но его собственная судьба сейчас куда важнее личного пространства Бана. — Я знаком с тем, кто сделал операцию, и я не хочу того же для себя, — спустя паузу говорит Чан. Он ощущает себя будто на исповеди, но терять ему нечего. Через день его не станет, а Чанбину нужно знать ответы. Бан просто надеется, что его смерть станет для Со уроком. — Не чувствовать ничего, просто существовать. Мне не будет радостно от успехов моей сестры, не будет умиротворять гроза. Я не буду больше смеяться над дурацкими видео и чье-то предательство мне не сделает больно. Я хочу жить, я не хочу существовать, понимаешь? Чанбин впитывает каждое слово, а голос у Чана сломленный. Они оба смотрят на длинную полосу машин на трассе, но ощущают друг друга каждой клеточкой тела, вслушиваясь в чужое дыхание. — После тех чувств, которые я познал, я не хочу оставаться без них. И если уж так вышло, я выбираю умереть, — говорит Чан и сипло выдыхает. — Я не хочу видеть, как мои близкие будут страдать, глядя на меня и понимая, что перед ними словно робот. И самое страшное, при этом я не буду чувствовать ни-че-го. Конечно, они меня отговаривали, хотели, чтобы я остался жить хоть каким, но я понимаю, что это буду уже не я. Это будет мое подобие, иллюзия. На такое обрекать я никого не хочу. Чанбин молчит, борясь с собой. Человека, который сидит рядом с ним сейчас, не станет совсем скоро. Чанбин знает, что это последняя их встреча, что Чан не вернется в университет и ничего не расскажет, так что ему абсолютно все равно, какую чушь сейчас наговорит Со, а Чанбина все настолько распирает от непонимания и страха, что Чанбин решается. Бан Чан все равно унесет все его слова с собой в могилу. — Я влюбился, — выдавливает из себя Чанбин. Чан молчит, не перебивает, лишь удивленно выдыхает. Тишину прерывает цокот панели. — В меня, казалось бы, влюбились в ответ. А потом я подхватил ту же дрянь, что и вы все. И я абсолютно потерян, потому что ничего не понимаю. Он вел себя как… как будто любит. Ни намека на то, что мной пользуются. А потом я узнаю, что болен. Чанбин стискивает зубы, чувствует подступившую на глаза влагу, и точно расплачется. Какой же жалкий, позволить Хвану так над собой поиздеваться, влюбиться, а потом сидеть с самым ненавистным человеком в этом городе на соседнем сидении и дать такую прекрасную возможность ему растоптать себя окончательно. Браво, Чанбин, ты конченный придурок. — Оу, — лишь говорит Чан, а его уже хочется ударить, чтоб закрыл свой рот, чтоб не развивал эту тему, зря-зря-зря Чанбин об этом вообще заговорил, зря согласился подвезти. — А он что по этому поводу говорит? Чанбин молчит и это ответ для старосты. Бан кладет ладонь на плечо парню, которую тот тут же стряхивает. — Не может быть, чтобы такой болтливый ты просто взял и слился. Ты ему даже не рассказал о болезни? — Чан широко распахивает глаза. — Кто ты и что ты сделал с тем Чанбином, который в карман за словом не полезет? Чанбин даже усмехается, поворачивает голову вбок и… чувствует себя немного лучше. Чан его, конечно, продолжает оскорблять, но в его голосе нет ни капли злорадства. От этого становится легче. Гораздо. — Да, я ссыкло, — признает Чанбин, потому что ну, а хуле. Со смотрит на дорогу, когда они выезжают на трассу, и рассредоточивает внимание. — Потому что все это впервые и настолько серьезно. Мне… было правда тяжело признать, что я стал как вы. Типа, так чмырить и в итоге стать тем, кого прошлый я бы загнобил. Возможно, я все еще не могу признать, что болен. Даже если я уже неделю бегаю от Хенджина, он периодически мне пишет, но я игнорирую. Я ведь знаю, что чем ближе я буду к нему, тем быстрее будет развиваться болезнь, и… — Хенджин? — перебивает Чан и хмурит брови. Чанбин даже не заметил, как проболтался, но это, вроде, не такой уж и секрет. — Хван Хенджин? — Ну, да, ты его знаешь? — спрашивает Чанбин, слегка набирая скорость и чувствуя легкий порыв ветра из приоткрытого окна. — Конечно, он же… — начинает Чан, но осекается. Переводит взгляд на Чанбина и тот позволяет себе опасно отвернуться от дороги, чтобы уловить испуганное выражение лица старосты. Бан замолкает, смотрит на Чанбина в упор и в таком освещении его мешки под глазами становятся будто еще больше. — Ты не помнишь? Чан сипло шепчет, а Чанбин начинает беспокоиться. Никогда такие разговоры не приводили ни к чему хорошему, и этот бегающий взгляд тому подтверждение. — Помню что? — раздраженно спрашивает Со и чуть не едет на красный, но резко останавливается, от чего обоих резко бросает вперед. — Говори. Чан выпрямляется, отводит взгляд в сторону, выдыхает тихое «ох» и смотрит в одну точку. Чанбину хочется его встряхнуть за плечи и проорать в лицо, чтобы закончил предложение нормально. — Он должен рассказать тебе об этом сам, — говорит спустя какое-то время Чан, когда машина вновь трогается и мерно едет вдоль дороги. — И чем раньше ты поговоришь со своим парнем, тем лучше. — Он не… — осекается Чанбин и прикусывает губу. Боже, они ведь даже не обсуждали, встречаются или нет. Что за хуйня происходит? — Мы не говорили об этом. Просто чуть не потрахались в аудитории и ездили в приют ему за собакой. Чан складывает ладони в замок у себя на коленях и смотрит на Чанбина с ебаным сожалением, которое у него вообще не получается скрыть. — То есть вы даже не встречаетесь, не признавались друг другу в чувствах, но из-за него ты заболел ханахаки? — подводит итоги Чан и Чанбин чувствует себя самым конченым идиотом на свете. Все, что ему остается: кивнуть и подавить гложущую изнутри тревогу. Что ему должен рассказать Хенджин? Что с ним не так? — Зато ты все рассказал мне, человеку, которого ты ненавидел четыре года. Тебе мозг для чего нужен, Чанбин, объясни? Чанбин тяжело вздыхает, избегает взгляда Чана и смотрит на дорогу, паркуясь у указанного Чаном дома. Ну и хоромы, прости господи. Чанбин сжимает руль, глуша машину, но все еще остается сидеть и молчать. У Чана такой роскоши нет: без дозы обезболивающего он через час будет биться в агонии, и потому вынужденно подгоняет. — Это моя машина, Чанбин, и это мой дом. Мне нужно собрать вещи, — говорит Бан, когда не дожидается от Чанбина ответа. Ему он и не нужен: у того на лице все написано, а потому, когда оба отстегивают ремни безопасности и выходят к воротам, Чан стоит напортив мнущегося на месте Чанбина и хрипло вздыхает. — Возьми себя в руки и поговори с ним. Все проблемы так и решаются. Все, кроме одной: цветущих в легких цветов. Тут Чан никаким советом не поможет, ее решение каждый выбирает сам. — И еще одно, — говорит парень и Чанбин поднимает на него взгляд, выглядя так беспомощно и разбито, что Чану его на секунду жаль. А потом Бан сжимает кулак и со всех сил, которые у него остались, бьет Чанбина по лицу. Со буквально отбрасывает в сторону не столько потому, что удар сильный, сколько от неожиданности. Чанбин прикладывает ладонь к щеке и бешено смотрит на Чана. — Всегда мечтал об этом, — потряхивая рукой, говорит Чан с той улыбкой, как будто цель его жизни была достигнута. Чанбин думает, если сейчас ударит это хрупкое тело в ответ — старший сломается. Его вины это, правда, нисколько не умаляет. — Долбоеб, — выплевывает Чанбин, но понимает, что да, заслужил. Это было последнее, что Чанбин сказал Бан Чану. У него утром самолет, а затем Чана не станет, и Со не может перестать думать об этом, когда приходит домой, когда ложится в кровать, лишь смотрит в потолок полночи и не чувствует себя ни капли не лучше, чувствует только расползающуюся по всему телу тревогу, окутывающую липким потом. Но слова Чана определенно стали мотивацией, чтобы Чанбин открыл диалог с Хенджином и отправил одно безапелляционное сообщение: «завтра в четыре в двести девятнадцатой» Чанбин приходит в универ чуть раньше. Заходит в эту аудиторию и останавливается у второго ряда. Смотрит на место у окна и невольно сжимает кулаки. Ему не больно, они с Чаном никогда не были близки, но на душе настолько гадко и отвратительно, что в горле встает ком. Бан Чана больше нет. И гребаных миллиардов людей, харкающих цветами, тоже. Чанбин так себя ненавидит. Хенджин заходит в аудитории с тошнотворно спокойным лицом. Как будто он не разрушил мир Чанбина своими руками, как будто все прекрасно и не было всех этих кошек-мышек. У Со внутри паника и желание что-то сломать, желательно себе лицо. — Я рад, что ты пришел, — говорит Хенджин, и Чанбин позорно признает, что он тоже рад его видеть, насколько бы сильно сейчас внутри все не разрывалось. Вот только этому чувству он не дает затмить тот факт, что им нужно поговорить и даже о чем Чанбин толком не знает, но знает Чан. Знал. — Объясни мне, что происходит, — выдавливает из себя Чанбин и находит в себе силы взглянуть в глаза Хенджину. — Что именно? Конечно, продолжай строить из себя придурка. Чанбин нервно кусает губы, понимает, что у Хвана даже бровь не дернулась, он только непонимающе склоняет голову и шагает чуть ближе. Со инстинктивно вжимается в стену и ему внутри отчего-то так больно, так плохо, он за всю свою жизнь не нервничал столько, сколько за последнюю неделю. Чанбин чувствует себя преданным и чувствует, что предает себя к тому же сам, потому что ему ужасно хочется шагнуть навстречу, упасть в чужие объятия и разрыдаться как ребенку. — Эй, ты чего? — спрашивает Хенджин и торопливо оставляет свою сумку на столе, подходя ближе и кладя Чанбину руки на плечи. Бин куда ниже, но Хенджин наклоняется, чтобы взглянуть ему в глаза, и Со находит в себе последние силы, чтобы положить ладонь старшему на грудь и остановить. — Что ты от меня скрываешь? Почему даже Чан был в курсе, а я нет? Что ты должен мне рассказать, почему все так происходит, я ничего не понимаю, — тараторит Чанбин, чувствуя, как подступают к глазам слезы. Как хотелось влететь в эту чертову аудиторию и устроить скандал, возможно, подраться, но в итоге он просто стоит в шаге от Хенджина и от того, чтобы разреветься. Хенджин молчит. Смотрит своим фирменным нечитамым взглядом и приподнимает чужой подбородок кончиками пальцев. Чанбин смотрит без стыда, хочет, чтобы Хван видел, как ему больно. Что это все его вина. — У тебя синяк на скуле, — тихо говорит Хенджин и нежно проводит большим пальцем по гематоме. Чанбин прикрывает глаза и кивает. — Хенджин, что я должен знать? — упрямо шепчет Со. Зачем он его мучает, зачем тянет? Скажи как есть и на этом закончим. — Не здесь, Бинни, — отвечает Хван, опускает ладонь на шею и бережно оглаживает кожу пальцами. Как же это унизительно, то, что он может влиять на Чанбина так быстро и просто. — Значит отведи меня туда, куда считаешь нужным. Хенджин приводит его в актовый зал. Чанбин ожидал, что Хван отвезет его к себе домой или в какое-то красивое место, но старший просто вывел его за руку из аудитории и повел по коридорам. Подступающая истерика Чанбина сменилась непониманием, но он покорно шел, а сердце стучало так, что правду знать не так уж и хотелось. Странное, сосущее ощущение под ложечкой не давало дышать, но Чанбин держался. Это нужно довести до конца. — Присядь, — ровным тоном говорит Хенджин и Чанбин слушается, садится где-то на средний ряд, какое-то место, и все могло бы показаться случайным, но Хван вел его слишком целеустремленно. — А я встану сюда. Хенджин идет к кафедре не спеша и не медля. Чанбин рвано выдыхает и не понимает, что происходит, но Хван его и не торопит. Опирается локтями о стойку ведущего и усмехается с легким оттенком горечи. — Полгода назад я признался на этом месте парню в чувствах, — звучно в тишине пустого зала говорит Хенджин, внимательно следя за реакцией. — Я бегал за ним… даже не помню сколько, а он все отшивал и отшивал. Всегда казалось, что старше здесь он. Но я был очень настойчивым малым. Наверное, это его и спугнуло, потому что на своем выпускном, где я был ведущим, прямо в микрофон я сказал во всеуслышанье, что по уши втрескался в Со Чанбина. Знаешь, что он мне ответил? Чанбин не дышит. Открывает рот в немом крике и отрицательно качает головой. — Он сказал: «не приближайся ко мне никогда, чертов педик». Хенджин смотрит ровно, говорит как робот, и, кажется, не чувствует ни капли волнения, пока Чанбин задыхается. Он вспоминает слова Минхо в духе «а помнишь?», он вспоминает, как махнул рукой на этого одержимого им парня и продолжил жить своей жизнью, где не было места ничему, кроме конченной учебы. — Какая неудача, что в то время мир захватила пандемия. И это финал. Хенджин мог бы позлорадствовать, мог бы издевательски хмыкнуть и порадоваться, что воздал по заслугам, но ни в этот момент, ни больше никогда, он не почувствует ни-че-го. — Откуда ты знал Чана? — только и выдавливает из себя Чанбин, вцепившись в подлокотники кресла до белых костяшек, глотая ручьем льющиеся слезы и желая сейчас только одного — сдохнуть поскорее следом за старостой. — Студенческий совет. Он поддерживал меня, когда я решился на операцию по удалению цветов. В то время она была слишком непроверенной, но Чан был рядом. Много кто был, на самом деле. «Вот только остаться рядом с таким мной никто не смог» остается неозвученным. Когда Хенджин открыл после наркоза глаза, он понял, что его жизнь никогда не будет прежней. Когда Хенджин взглянул в глаза своим друзьям и увидел разочарование, он понял, что теперь обречен быть одним до конца своих дней, быть жертвой (не)удачного эксперимента. И все воспринималось как данность, даже по привычке не выступило ни слезинки. — Это я тебя уничтожил? — не вопрос, но соответствующая интонация, и Чанбин запускает ладони себе в волосы, больно сжимая и опуская голову лбом на спинку сидения перед ним. — Ты, — только и отвечает Хенджин, смотря на Чанбина с равнодушием, которое не вывести уже ничем.

***

Чанбин не встает с постели две недели. Сначала не хочет, потом — едва ли может. Ощущение, будто все нутро выскребли ложкой и выкинули, а он смотрит на это и не чувствует больше ничего. Вот только у Чанбина фантомные переломы по всему телу и глубже — саднящая боль, не дающая уснуть, не дающая есть, и прорывающийся сухой кашель. У Хенджина внутри наверняка действительно ничего, ему не больно. У него нет грузного комка внутри, нет постоянной головной боли и покрасневших высушенных глаз. У Чанбина есть, и он уверен, что их «ничего» разительно отличаются. — Теперь я умру? — Я могу оплатить тебе операцию. Сказал ли Хенджин это из чувства долга? Осталось ли оно у него вообще? Каково это, жить совершенно без эмоций? Чанбин анализирует каждое слово, каждый поступок, и это многое объясняет: почему он не плакал, когда его собака умирала, пока сам Чанбин заливался слезами; почему он не радовался новому щенку. Почему он никогда не смеялся, почему… — Почему ты позволил всему этому случиться? — Мое тело все еще что-то чувствует. Особенно, когда я тебя целую. Чанбин никогда не верил в карму, но сейчас начал. В Бога начал, в судьбу, и что вся его злоба, которая прикрывала самый обычный страх перед болезнью, вернулась наказанием. Ему страшно думать, что будет, если он сделает операцию (естественно, с Хенджина он не возьмет ни копейки)? Они, два бесчувственных человека будут друг с другом просто потому что никто их никогда не примет и не поймет, даже если в этом абсолютно не будет смысла? — Это было эгоистично, но я не хотел тебе отомстить. Все равно не почувствую упоения. Чанбин любит. Ему кажется, это последнее, что он должен почувствовать перед тем, как либо умереть, либо перестать чувствовать что-либо вообще. После всей ненависти, которую он выливал на окружающих, на себя самого, он хочет почувствовать любовь. С Минхо они встречаются у университета. Чанбин кутается в толстовку, которая стала больше на два размера, и сонно моргает, глядя на потрескавшуюся штукатурку на углу. Минхо выглядит так же, как и две недели назад. Он не гаснет на глазах, видимо, таблетки действительно хорошо работают, вот только взгляд у Ли такой же безжизненный, как у загнанного дикими собаками в угол котенка. Минхо горько усмехается, Чанбин ему в ответ так же. — У Джисона умерла мама от ханахаки, она не выдержала развод, — говорит Минхо, отпивая из стаканчика горячий кофе. Немногочисленные люди в кофейне Чанбина раньше раздаражили бы, но сейчас сил слишком мало, чтобы размениваться на злость. — Джисон должен был выступать на конференции, но. Чанбин кивает, низко опуская голову и глядя на свое отражение в вычещенном столе. — И какого ему будет, когда умрешь ты? — говорит Со, шумно вдыхая воздух от нехватки и глядя на Минхо. — Все еще думаешь, что он не заслуживает знать правду? — Что будет более отвратительным: дать ему знать заранее, что меня не станет следом за его матерью, или наврать, что я перевожусь куда-нибудь в Японию на стажировку? — спрашивает Минхо, а Чанбин кусает губы, ненароком раздирая старую ранку. — Наврать. Мы умрем, Минхо, и нам уже будет не важно, что станет после. У Джисона впереди долгая жизнь, если он не облажается, и однажды он все узнает. Когда ты больше не зайдешь в соцсети, когда твои родители встретят его на пороге и расскажут правду. Минхо поджимает губы, царапает край стаканчика и набирает в грудь воздух, но Чанбин его прерывает. — Чан сказал мне, что он не хотел просто существовать, хотел жить. А если ты постоянно варишься в собственном котле сожалений, вранья и ненависти, это ли жизнь? Так ты хочешь закончить ее? — А как ее хочешь закончить ты? — спрашивает Минхо и Чанбин в первый раз знает, как ответить на вопросы Ли. Знает четко, до выжженых слов на подкорке, до той уверенности в голосе, которая не даст ему снова съехать с темы или говорить только нетрезвым. — Я хочу попробовать любить в свои последние дни. И пусть наша с тобой дружба была далекой от нормальной, пусть я все испортил и вел себя как упрямый баран, но я благодарен тебе за то, что ты был рядом. Все это время, с таким недальновидным мной. Я люблю тебя, Минхо, и мне жаль, что я не смог узнать тебя так, как ты этого заслуживаешь, — говорит Чанбин, чувствуя, как щиплет глаза от резкой влаги. Минхо плачет тоже, кивает часто-часто и берет Со за руку. — У меня нет шансов, Хенджин меня не полюбит никогда. Но ты должен дать Джисону право на то, чтобы знать правду и дать тебе ответ. Минхо думает, что ему нечего терять. Поэтому долго говорит с Чанбином, так, как всегда хотел: чтобы смог назвать его своим другом, чтобы он его выслушал. О том, что всегда считает себя должным, что родители его никогда не любили, не любили друг друга и не научили этому Минхо. Что за каплю любви и внимания он бросался в ноги, позволял с собой обращаться как было угодно, что Джисон — то самое исключение. Тот самый ребенок, который умеет любить, умеет радоваться, тот самый ребенок, которым Минхо всегда хотел быть, и поэтому любит его той любовью, которую хотел от родителей: крепкой, безвозмездной, буквально отчаянной. Чанбин впервые пытается его понять, перенять на себя. Его любовь не такая, Минхо доказал ему сам: от любви бабочек в животе нет, нет и одержимости человеком. Но Чанбин не говорит про себя совершенно ничего, только слушает то, что бурным потоком рвется из Минхо, потому что хочет стать хорошим другом. Настолько, насколько он успеет. — Обещай, что мы увидимся в следующий раз, когда все будет хорошо? — спрашивает Минхо, моргая влажными глазами. — Обещаю, — говорит Чанбин, крутя в руках пустой стаканчик и замечая в волосах Минхо отблески гирлянд со стен кофейни: на улице уже темно. Он понятия не имеет, что теперь значит «хорошо», но кивает. Время, наверное, покажет. Минхо уходит первым, а Чанбин еще долго сидит на крыльце и смотрит в небо. Чану сейчас хорошо?

***

Чанбин стоит у дверей дома Хенджина, нервно заламывает пальцы, чтобы не грызть. Помогает слабо. Возможно, стоило бы пожалеть, что такие важные вещи он осознает перед своей смертью, случись она физически или морально, стоило бы как в фильмах переосознать все калейдоскопом картинок и дать людям понять мораль. Но Чанбин знает, не случись с ним этой истории — он бы никогда не понял, ведь сам всегда был свидетелем чужой гибели, видел, как меняются люди вокруг него, видел свой собственный сценарий в чужой жизни и смерти, но сам никогда этим не проникался. Уверен, что никто не проникнется и сейчас, стараясь совершенно объяснимо оградить себя от плохого. Но это его жизнь, и она была дана не для того, чтобы научить чему-то других. Значит, так было нужно. Ему было нужно оказаться сейчас здесь, в руках Хенджина, которого он полюбил слишком поздно. Чанбин утыкается носом в чужую шею и хрипло дышит, сжимая футболку на чужой спине. — Возьми меня, я хочу, чтобы ты почувствовал что-то хотя бы так. Хотя бы телом. Чтобы хотя бы так что-то могло заставить биться чужое сердце быстрее, сбивать дыхание. Чанбину хочется думать, что это стало бы их особенным языком, что так они понимали бы друг друга. Хенджин успокаивающе целует его чуть выше пупка, мягко гладит бедра, пока Чанбин сдавленно кашляет в ладонь. Он мягко разглаживает маленький лепесток лилии и у него трясутся губы. Единственный сценарий, который мог бы их ждать: не-любить друг друга вот так. Днем встречать мир ледяным равнодушием, а ночью жалко гнаться за той толикой чувств, которая им остается. Чанбин тихо плачет, когда Хенджин в него мерно толкается, наконец-то понимая: исход у него один. Он тоже хочет жить, а не существовать. Умирать не так страшно как посмотреть на себя со стороны и понять, что в тебе больше ничего не осталось. К сожалению, Чанбин не романтик, а любовь не лечит, только погубила их обоих.

***

Джисон обнимает Минхо, пытается отстраниться и бухтит, что измажет соплями футболку, а потом рыдает еще хлеще. Минхо прижимает его к себе крепче и прикрывает глаза. Он — всегда тот, кто успокаивает, кто говорит правильные слова и не дает другим сломаться, пока у самого внутри все крошится на части. Минхо знает какого это — ломаться в одиночестве, не имея никого рядом, и сострадание к самому себе заставляло его помогать каждому, кто в этом нуждается, даже когда нет сил, даже когда хочется, чтобы помогли ему самому; но сейчас он знает, что делает это не ради себя. Сейчас он хочет помочь Джисону. Минхо кажется, он знает его наизусть. Знает, что Джисон плачет от горя и невосполнимой утраты, но ему станет легче. Такой он: какую бы подножку не поставили, Джисон пойдет дальше. Мать ему никто не заменит, но каждый в жизни получает розгами, после которых шрамы не исчезают, рубцуются — да. Это данность. Сорваться на кашель сейчас стыдно, и Минхо давится раздирающими изнутри горло когтями, но парадоксально не так хреново как раньше. Вероятно, так бывает, когда болезнь собирается нанести финальный удар и на пару дней становится лучше, поэтому Минхо воспринимает это как знак. — Хани, — тихо говорит он, поглаживая чужой затылок. Джисон всхлипывает последний раз и поднимает свои детские круглые глаза на Минхо. Он не смотрит в ответ и поджимает губы. Слова Чанбина в голове бьют в набат, и это самый хуевый момент из всех, когда Минхо мог бы их воплотить, но он думает, у него больше не будет шанса. Нужно уйти, ни о чем не жалея. Поставить свои чувства выше других в первый раз. — Я никогда не был влюблен в Чанбина. Джисон отлипает, но не отсаживается далеко, и у Минхо безвольно падает рука вдоль тела. Хан молчит, и старший грустно улыбается, ласково проводит пальцами по чужому лбу, убирая прядки. Он так его любит. — Всю свою жизнь я гнался не за тем и не за теми. Забыл, что я тоже важен, что заслуживаю заботы, но благодаря тебе я теперь все знаю, — говорит Минхо и понимает, что не сможет остаться после этого разговора. Он не может рушить чужую судьбу еще больше, не сможет простить себе чужие слезы, которые будут уже из-за него — Джисон единственный, кто оплакивал бы Минхо. — Кто-то скажет, что это неправильно, это как болезнь — видеть весь свой мир и свое спасение в другом человеке, но моя жизнь и так всегда была язвой на чужом теле. Она никогда не была нормальной и не будет, а я не могу перевесить на тебя ответственность за нее, но в одном Чанбин был прав: я не могу уйти, не рассказав тебе правды. — Какой правды, хен? — У Джисона дрожат губы и беглый взгляд, и его измученный вид как ножом по сердцу. Минхо чувствует, что должен себя ненавидеть, но у него просто нет больше сил. — У меня ханахаки, потому что я полюбил тебя, Джисон. — Твои цветы давно должны были завянуть. Минхо судорожно выдыхает.

***

Хенджин выключает свет, вокруг них — россыпь лилий. Чанбин в идеально выглаженной хенджиновой рубашке, свернувшийся калачиком на чужой груди. Он хрипло дышит, едва ли осознает окружающий мир, чувствует только теплые руки вокруг себя и притихшего щенка под боком. — Я назвал его Бинни, — тихо шепчет Хенджин, но Чанбин уже не понимает. У него синеют губы и выдохи все короче. Он мелко дрожит, его глаза иногда резко распахиваются и зрачки дрожат болезненно, носятся туда-сюда, пока новый приступ не скрутит Чанбина пополам. — Тебе больно? С губ Чанбина падает целый бутон. Хенджин бережно кладет его к остальным: после он обязательно вырастит дома лилии. — Хенджин, — хрипит Чанбин, но Хван знает: это бред. Это агония, в которой он бредит, повторяет одно-единственное имя уже несколько часов подряд. Хенджин слышит, как Чанбин давится, как хватает ртом воздух, не проходящий дальше, и это оно. Хван сжимает младшего в объятиях крепче практически панически, прижимается лбом к его макушке, жмурится до цветных пятен, но не отпускает. И не помогает. Потому что если не сейчас — задохнулся бы часом позже. Хенджин хочет, чтобы Чанбин наконец-то перестал мучиться. — Засыпай. Все будет хорошо. Он больше не чувствует на шее чужое дыхание, грудь напротив своей не вздымается, но Хенджин ждет. Он не знает, сколько времени прошло, прежде чем аккуратно переложит Чанбина со своей груди на постель и закроет ему глаза, утирая кровь с потрескавшегося уголка рта. Хенджин утыкается лбом Чанбину в грудь, туда, где проросли его цветы, и чувствует, как по собственной щеке катится одна-единственная слеза.