Непостоянство сердца

Утро после ночи в доме Кроули. Первые лучи солнца золотили пепел в очаге. Я сидела на краю его кровати, спина прямая, но взгляд избегал его глаз. Он стоял передо мною, его руки снова были заняты делом — он наносил свежий слой своей темной, пахучей мази поверх повязки на моем запястье. Движения были точными, деловыми, без лишней нежности, но и без силы. Боль была терпимой, даже фоновой. — Отек спал, — констатировал он, завязывая концы чистого льняного бинта чуть туже, чем вчера вечером. Он поправил кожаный ремешок перевязи, чтобы рука лежала удобнее и протянул мне баночку с мазью. — Шевели пальцами каждый час. Сначала мало, потом больше и не пытайся ускорить лечение. Иди домой, — физическая опасность похоже миновала. Теперь восстановление — моя забота. — Придешь, если что. Я поблагодарила, взяла баночку левой рукой и ушла, а дома гордость подняла голову. Раз мне сказали идти домой, то я справлюсь сама. Не побегу к нему с малейшей проблемой. Первые дни я боролась с бытом одной рукой. Воду из колодца доставала позорно долго, с пролитым ведром и под насмешливыми взглядами соседей. Разжечь камин не выходило — искры, дым, слезящиеся глаза и чувство полного идиотизма, прежде чем всё-таки получилось спустя полчаса стараний. Готовить одной рукой что-либо было сложно. Максимум кашу сварить или купить лепешку, которую приходилось разламывать зубами, потому что левая рука отказывалась нормально резать ножом. Каждое действие отзывалось тупой болью в запястье. Пальцы, которые я заставляла шевелиться, как велел Кроули, отвечали слабой, болезненной дрожью. Отек, казалось, вернулся, давя на повязку. Боль стала острее. А если что-то пошло не так? Мысль о том, что кость могла сместиться, или связки рвутся снова, отдавала холодным страхом. И я пошла к Кроули, чтобы не испортить все его усилия из-за глупой гордыни. Это раньше у меня был демон и генерация была быстрой, всего несколько минут, а то и секунд в зависимости от степени раны, а сейчас надо было себя беречь. Был уже вечер и я постучала в закрытую дверь. Спустя минуту томительного ожидания мне открыли. — Боль снова усилилась, — произнесла я сразу причину визита. Он отошёл, давая войти и закрыл дверь. Его пальцы, привычные к стали, были удивительно аккуратными, когда он начал разматывать бинты. Он осмотрел запястье, слегка надавил в нескольких местах. Я втянула воздух, но не отдернула руку. — Воспаление, — произнес он наконец. Голос был ровным, без упрека. Он достал горшочек с медом. Толстый, золотистый слой лег на кожу, принося мгновенное, слабое облегчение. Новые бинты и указание, еще строже: — Завтра приходи утром на завтрак. Ничего сложного сама не делай. Он не возмущался тем, что я довела себя до такого, просто исправил последствия и решил помогать дальше. Я лишь кивнула, чувствуя благодарность.

***

Я вертела ключ в пальцах. Кроули наносил мед на мое почти зажившее запястье. Его прикосновения стали привычкой — грубые, но не ранящие. — Ты знаешь почему он сломался, — констатировал он, не глядя. — Не тогда... но сейчас знаешь. Я замерла. Правду о будущем сказать нельзя. Но полуправду? — Да, — выдохнула я. — Сущность, что давала ему силу... Ее больше нет. Он затянул бинт, его пальцы ненадолго сомкнулись вокруг моей руки — крепче, чем нужно. — Значит, твоя сила теперь — только в тебе. Я научу. Кроули дал мне позже парные короткие, отлично сбалансированные кинжалы. Не тяжелые мечи — оружие скорости и точности, ближе к моей потерянной косе по духу. Новая задача: фехтование против подвесных мешков с песком, обвязанных веревками, обозначающими уязвимые точки (шея, сгибы рук, бедра). Не рубить, а наносить «порезы» — быстрые, скользящие касания острием. И я оживаю. Кинжалы — не коса, но ритм, скорость, точность — это родное. Я двигаюсь легче, почти грациозно, как тень между мишенями. Кроули наблюдает молча, его глаза внимательно следят за каждым моим шагом, взмахом. И остальные ученики больше не смеются, зачарованные моими движениями. Иногда Юсфорд внезапно шагает внутрь моего тренировочного пространства, становясь живым препятствием. Он не атакует, просто стоит. Мне нужно обойти его, не задев, продолжить комбинацию. Его близость — физический барьер, нарушающий ритм, заставляющий сердце биться чаще. Запах его кожи — пыль, пот, металл — смешивается с запахом нагретого песка. Ещё был безоружный спарринг. Только уклонение, блоки предплечьями, захваты запястий. Цель — коснуться определенной точки на теле партнера — плечо, ребра, колено — быстрее, чем он защитится. Запретные зоны: шея, лицо, пах. Это учит контролю удара даже на высокой скорости. Конечно я это умела, но не возражала против таких тренировок. Пусть убедится, что это мне не надо. Кроули задает ритм — то замедленный, как движение в воде (для отработки идеальной траектории и баланса), то взрывной, на грани возможного (чтобы проверить реакцию и чистоту движений). Я не боролась с ним, а кружилась вокруг. Мои движения — поток: уклон от его предсказуемого (специально!) захвата, скольжение вдоль предплечья, молниеносное касание мишени на его боку — и отскок назад, прежде чем он успевает среагировать. Мои скорость и ловкость — щит и меч. Недостаток силы? Он не нужен в этой игре. Кроули не поддается. Он — неподвижная скала, которую нужно обтекать, или медленный, но неумолимый пресс, заставляющий искать лазейки. Его задача — ставить меня в сложные ситуации, требующие не просто скорости, а мгновенного тактического выбора: атаковать или увернуться от контр-захвата? Когда мои пальцы все же находят мишень, это не просто успех. Это искра триумфа в моих глазах, которую он видит. И в ответ — не досада, а вспышка чего-то горячего и одобрительного в его взгляде, быстро погашенная. — Хорошо. Но ты открыла бок. Снова. Иногда он намеренно позволяет мне войти в мертвую зону, ловя запястье в легкий, но неразрывный захват, не больно и не грубо. Мы замираем в близком противостоянии: его крупная рука обхватывает мое тонкое запястье, моя свободная рука замерла в сантиметрах от его «запретной» шеи. Дыхание учащенное, смешанное. Время останавливается. Его взгляд прикован к моим глазам, ищущим выход. В них — не страх, а вызов и… осознание его близости. Он наверняка чувствует бешеный пульс под своими пальцами на моем запястье. Это не пульс страха. Это пульс адреналина и чего-то ещё. Он отпускает первым, чуть резче, чем нужно. — Слишком рискованно. Не лезь в ловушку. После спарринга мы стоим, отдышавшись, пот стекает по вискам. Он не хвалит словами. Он протягивает мне кувшин воды первым. Я беру и наши пальцы соприкасаются на прохладной глине. Взгляд держится дольше секунды. Я отпиваю и передаю обратно. Он пьет из того же места и после разминает плечо, куда я попала особенно удачно.

***

Мы стоим напротив друг друга в трёх шагах. Меч в его руках. Он демонстрирует медленную, идеальную форму — вертикальный удар, диагональный, тычок. Я повторяю движения без оружия, зеркаля его. Моя задача — предугадать переход между стойками, уловив баланс его тела. — Не копируй. Чувствуй вес клинка через мои плечи. Видишь, где центр тяжести? Через пять минут он молча протягивает меч мне. Я беру рукоять. Сталь все еще тяжела для меня, но после кинжалов уже проще. Я повторяю его связку. После он усложняет, внезапно меняя ритм или направление. Я ловлю изменения по микродвижению его плеча раньше, чем по команде. Мой клинок следует за его мыслью. Работа в команде, что требуется от солдат ЯИДА давала свои плоды, мне было проще синхронизироваться с другим человеком. Он подходит, чтобы скорректировать положение моего локтя. Его рука обхватывает моё предплечье выше запястья, большой палец ложится на напряженную мышцу. — Здесь толчок идет. Не от кисти — от спины. Почувствуй... — его голос тише, ближе к уху. Он направляет мое движение своей силой, ведя клинок через воздух. Моя спина прижата к его груди на мгновение. Тепло, запах пота и кожи, вибрация его голоса. Я замираю, не от страха, а от осознания близости. Его рука не убирается сразу. После особенно изматывающей тренировки в дождь, я замерзаю. Моя легкая рубаха промокла. Кроули, не глядя, швыряет мне свой сухой, грубый шерстяной плащ — тот самый, на коротком я лежала в ночь после вывиха. — Надень. Если простудишься — тренировок не будет. На следующий день я прихожу в его плаще, поверх своей одежды. Он велик, пахнет им, дымом и железом и я его не отдаю. Он не просит. Это становится моей второй кожей на тренировках. Знак принадлежности. Его молчаливое: «Ты под моей защитой, даже когда я тебя бросаю на песок». Перевязывая мне мелкий порез после спарринга, я увернулась, но зацепилась за колючку, его палец нечаянно скользнул по старому, тонкому шраму у меня на ребре — следу от встречи с вампиром в это веке. Он замер и хрипло спросил: — Этот... от него? — Да. Тогда моё оружие еще работало. Его большой палец едва заметно провел по шраму, с любопытством? Сожалением? Его прикосновение к шраму жгло сильнее лезвия. Он забинтовал порез. Больше не притронулся к шраму. Но взгляд возвращался к нему сквозь ткань рубахи.

***

Ливень хлещет по крыше дома. Я дрожу в мокрой одежде после того, как мы промокли, пока бежали к дому. Тучи уже несколько часов бродили по небу, но не отменять же из-за этого тренировку, а в её процессе вдруг полило как из ведра. — Оставайсы. Ты не дойдешь до дома в такую погоду, — прозвучал голос Кроули. Я натягиваю грубый, тяжелый плащ. Шерсть колется, но глубокое тепло сразу проникает до костей. Это тепло... чужое. Незнакомое. В моем мире тепло порой равнялось боли. Тепло крови на губах после удара сестры. Тепло синяков на ребрах. — Стань сильнее, Шиноа! — шипела Махиру, ломая мои пальцы. Я вздрагиваю, обернувшись — мне почудился голос сестры в раскатах грома. Бывший крестоносец вопросительно на меня смотрит и я произношу. — Твой плащ... — голос звучит хрипло. — Он греет. Странно. Я думала, только кулаки сестры могут так греть. Сарказм давно стал моим щитом, но сейчас в глазах — не смех, а озноб воспоминаний. Кроули застывает. Он знает о сестре, я рассказывала ему. — Не смей... сравнивать! — его окрик пугает меня и я отшатываюсь к стене, а он шагает вперед, его тень накрывает меня. — Мои руки... — он вдруг останавливается, сжимая кулаки. — никогда не поднимутся на тебя. Ни для «тренировки». Ни для иного зла. Ты слышишь? Никогда. Он резко поправляет сползший плащ на моих плечах. — И ты... не будешь мерзнуть больше. Никогда. Я растерянно на него смотрю, не зная что ответить и он резко отворачивается к очагу. — Спи. Уже поздно, — уже более спокойно произносит он и отходит, оставляя меня одну в тепле, которое теперь не пугает, а оглушает.