Wonderful Life

«Ты принимаешь меня,

Даже когда мы оба знаем о моём прошлом?

Соблюдаю ли я дистанцию,

Отталкивая тебя на расстояние вытянутой руки?»

Closer – Anberlin

      Дождь частое явление в городе, название которого хранится разве что на грузно приветствующей бродяг вывеске, но никак не в памяти жителей. Сейчас ливень решился снова поиграться с истощенным городком. Санс так и не смог полюбить его, хоть и старался изо всех сил. Вот и сейчас маленький ребёнок сидит на крыльце и всматривается в капли, разбивающиеся на миллион кусков, только чтобы впитаться в землю и исчезнуть.       — Ну и что в этом красивого? — слышен громкий шепот.       — А мне кажется, что это все-таки красиво, — добавил кто-то сзади.       Из-за капели дождя разобрать чей это был голос не представлялось возможным. По-хорошему нужно было бы развернуться и проверить является ли этот кто-то угрозой, однако Санс даже не удосужился вслушаться. По какой-то причине он решил довериться этому смутно знакомому голосу.       — Дождь не спрашивает чьего-то разрешения и не подстраивается под кого-то, - голос становился всё ближе и звучал все четче. — Он просто решает в один день испортить всем жизнь и сыграть свою песню. Разве такое своевольничество не прекрасно?       — Однако дождь делает это не по своей воле, — глухо отозвался Санс, — он начинает идти потому что тяжелые капли не могут удержаться в облаке, он не имеет сознания. Не романтизируйте природные явления, дяденька.       Санс развернулся, окидывая Гриллби взглядом. В идеальном костюме с галстуком и минималистским зонтом, он резко контрастировал с босым, в грязных рубахе и шортах Сансом.       — Ты знаешь, что такое природные явления? — усмехнулся Гриллби.       Санс фыркнул, отворачиваясь и недовольно сверля глазами лужи, в которых отражалось темное небо. Гриллби вытянул свою руку, прикрывая Санса зонтом от дождя и уселся на крыльцо рядом, предварительно расстелив на нем какой-то платок. Недовольно что-то промычав, мальчишка не удостоил Гриллби и словами благодарности.       — Никогда не бурчи себе под нос, — неожиданно отозвался он позади.       — Хочу и бурчу, — специально тише, чем обычно, промямлил Санс.       — Будешь бурчать — останешься не услышанным. Если тебе есть, что сказать, говори в лицо, — Санс покосился на человека в костюме, будто глазами спрашивая, серьёзно ли он это, — если ты хочешь что-то сказать, то ты должен быть готов постоять за свои слова. Попусту чушь могут многие мелеть, они быстро расстаются с жизнью, однако, ты ведь не хочешь умереть просто так? Хотя бы попытайся показать, что твои слова и идеалы стоят внимания.       — Хрен с тобой, — приподнялся Санс, хмыкнув, — раз тебе настолько интересно, что я говорю про себя, я повторю это громче.       Поднявшись на крыльцо, развернувшись лицом к Гриллби на носках, Санс оскалился. Он сложил руки у рта, словно рупор и, дождавшись удара молнии, выкрикнул в тон ему: "Гриллби зависим от сладких булок "Мисс Кролик"!".       — Ты прав, паршивец, некоторые мысли стоит держать при себе.       Санс ловко увернулся от шуточной попытки Гриллби дать ему подзатыльник. Проскочив к двери, тот показал ему язык и скрылся за ней.       — Все-таки, когда сидишь под дождём с кем-то, это не так и плохо.

***

      — Да, не так уж и плохо… — волосы мокрыми прядями падали на лицо — липкие от солёной воды. Сейчас он один. Он собственно всегда был один, но почему-то сейчас было как-то не так, как всегда.       Прогнал её, но для чего? Чтобы что? Было неприятно — одно из основных правил — всегда поддерживать товарища в беде — никогда не бросать. Она даже в глаза не смотрела, отошла на небольшое расстояние, села как запуганный кролик, лицо в ладони спрятала и рыдала. Как будто не его голову били о камень, а её. И тогда он ушёл сам, лишь бы не сорваться.       Только вот справедливо ли это с его стороны? Ведь она не видела того, что видел он. Она не росла в таких условиях в каких рос он. И она никогда не убивала человека. Верно же?       Да ну нахер! Он же всегда был находчив, в любой ситуации, в любой! Даже когда боялся, даже когда казалось, что нет выбора. Да, она слабая — но это не оправдание. Это огромный минус — да это грех! Надо было бросить этот балласт ещё в самом начале. Для чего было заводить этого тушканчика, если пользы ноль?       Песок превратился в грязное месиво, мелкие камушки хрустели под ногами. Пляж уходил куда-то в сторону. Дикий, буйный, никому не принадлежащий. Волны агрессивно накатывали к берегу, стараясь унести, стараясь забрать тех, кто вырвался из его законных лап. План в голове всё никак не появлялся, а он всё бродил у прилеска на границе растительности и смерти. Нужно срочно что-то придумать, угомонить ворох мыслей, посчитать исходы как формулы.       Куда теперь идти? Да он на своих двоих в таком состоянии далеко вряд ли денется. На голове запеклась кровь, а изнутри черепа словно рвался монстр. Глаза болят — от соли, песка и… слёз? Наверное, показалось. Нет, так продолжаться не может. Жалко тушканчика — но хищники со своей добычей не возятся, и ему не стоит. Сейчас стоило думать о своей шкуре, спасаться самому.       Он бы соврал самому себе, если бы сказал, что не готовился морально к подобному исходу событий. В какой-то момент, он даже усомнился в своих прогнозах насчёт «сообщницы». События в клубе устойчиво врезались в память, и тогда он пообещал себе пересмотреть своё несерьёзное отношение к девчонке, но она вновь напомнила, что ей нельзя было доверять. Да он нёс на себе ответственность за неё, да, он мог повести себя иначе по отношению к ней в самом начале, но ей уже двадцать лет! Она должна была думать сама, ведь так? И ему было совершенно не интересно рассматривать вопрос о её взрослении, о том, что девочку растили как комнатный цветок, о том, что в своей жизни она совершила один опрометчивый поступок, и тот, был связан с ним. Ему не хотелось задумываться над тем, что девушка вышла из зоны комфорта с его лёгкой руки, за ним, в неизвестность. Эти мысли посещали его часто, но он снова и снова отгонял их подальше, перекладывал ответственность на менее опытную девушку, по сравнению с ним — всего лишь ребёнка. Он сравнивал её с собой, сравнивал её «идеальное» детство со своим тяжёлым. Снова и снова говорил себе, что в её возрасте умел работать тихо, ювелирно. В её возрасте он уже давно совершил своё первое убийство и не просто так, а для блага товарищей, и он не жалел об этом, он с этим справился, он это пережил.       Руки в карманы — всё, как всегда. Только там мокро. Вся одежда насквозь мокрая. Вода словно в душу затекла, затопила сердце, мозг. Да всё она затопила! И радость, и шутки, и нежные чувства. И кровь она тоже разбавила. Окрасилась в розовый и теперь стекала по лицу.       Он же никогда не был таким меланхоличным. Жизнь ведь так быстротечна, краткосрочна. К чему о ней горевать? К чему тратить свою единственную жизнь на смерть других? Стоило бы вернуться и получше спрятать труп, а не оставлять его в кустах, в которых он на адреналине затащил Андайн, лишь бы в глаза не бросалась. Но сейчас не до этого.       Шаг и ещё, и ещё. Камни всё так же хрустят под ногами. Он словно по костям идёт. А она о том же размышляет? О чём малая сейчас думает? А вдруг её уже взяли, и она сдала и его и их план и сказала куда тот пошёл после убийства. Сколько на нём уже статей? Убийства, угон, кража, ограбления, грабёж. Да там бесконечный список. Надо будет на досуге составить его на бумаге.       Странно, но он не слышал ни сирен, ни криков спецназа. Неужели пронесло? Но почему тогда рыжая бестия никому не передала о своём местоположении, до того, как вступать в схватку? Была так уверена в себе? Он встречался с ней пару раз до этого, но каждый раз выходил сухим из воды. Он знал, что её карьера росла параллельно его, он видел о неё в репортажах новостей, и он знал, девушка поставила для себя одну главную цель — посадить Санса за решётку, небось и на электрический стул бы с радостью посадила, будь на то воля суда. В их схватке, что окончилась десятью минутами ранее, он видел личный мотив: его первое убийство было совершенно над её товарищем. Кажется ему тогда было около шестнадцати лет.       Не было времени горевать над судьбой бравого блюстителя закона. Его время утекало сквозь пальцы, нужно было срочно найти способ быстро и незаметно избежать встречи с товарищами из ФБР. Только голова при шаге отзывалась такой нестерпимой болью, что бег казался чем-то недоступным для него. Мужчина старался ступать по камням, не касаясь кроссовками песка. Его разгорячённый последним часом разум подсказывал на автомате правильный порядок действий, но мысли бежали на перебой, и, наверное, единственное чего сейчас хотелось — это уткнуться головой в подушку и уснуть лет так на сто.

***

      В крупном мегаполисе всегда кипит жизнь. Если не успел — ты опоздал. Фриск привыкла жить в этом ритме и никогда не была опоздавшей. Всегда первая в списках лучших учеников, всегда первая тянет руку на ответ, всегда первая среди самых популярных девушек школы. Разве она не идеал? Все говорят, что она — идеал, так что она тоже в это верит.       — Фриск, как насчет пойти в кино после школы? — подал голос одноклассник, прицепившейся к ней активнее других. — Сегодня выходит новый фильм.       — Меня не интересуют фильмы, — сделав паузу, она попыталась вспомнить имя парня.       — Марк, — подсказал тот, немного ссутулившись, — ты ведь вообще никуда не ходишь? Как насчет хотя бы немного развеяться?       — Развеюсь — забуду обо всем. Забуду обо всем — забуду об учебе. Забуду об учебе — забуду о хорошей жизни, — самодовольно отчеканила она, громко садясь за своё место, показательно со скрипом отодвинув стул. Он так часто произнесла это слово, что юноша напротив уже утратил смысл сказанного, а от того лишь неловко почесал затылок. Ему говорили, что с ней сложно, но это казалось ему перебором.       В её двенадцатом классе многие уже смирились, что она недотрога и за глаза прозвали "Ледяной королевой". Фриск не нужны прогулки с глупыми друзьями, ей не нужна эта суматоха, капающая на мозг, ведь так? По крайней мере мама постоянно внушала это дочери с детского возраста, стоило ей пойти в школу — беззаботное детство закончилось. Всё должно было быть идеально. Идеальная семья, дом, ребёнок, идеальные оценки, идеальное будущее.       — Почему тебя так волнует учеба? — пытался предпринять попытки разговорить её Марк, однако все было тщетно. — Хорошие оценки не залог прекрасной жизни! Ты ведь с ума сойдёшь в бесконечной зубрежке!       Стоило звонку с урока начать свою песню, как ребята тут же покинули кабинет, оставив Фриск позади. Ну и пусть идут, ей совсем нет дела, что новый фильм посвящён её любимой романтике и драме. И ей совсем не важно, что остальные шепчутся за ней и обсуждают каждый шаг, взгляд и движение, готовясь напасть.       В городе сухой воздух в совокупности с жарой дающий невообразимый эффект усталости. Марк что-то щебетал на фоне, птицы и машины создавали нечто отдалённо напоминающие музыку, а толпа людей превращала все это в белый и навязчивый шум. Фриск вслушивалась в звуки города, пытаясь различить что-то новое. Новости, которые она улавливала краем уха, всегда заставляли её волноваться. Новая коллекция купальников скоро вступит в моду, нужно поискать что-нибудь на эту тему, кто-то уже говорит спойлеры о фильме. Фриск не хотела их слушать.       — Марк, что ты думаешь о новой коллекции купальников? — не выдержав, выпалила она.       Хотя бы один раз...       — А? — сбившись, парень пытался прийти в себя: ему наконец-то ответили. — Мне нравится купальник голубого цвета, хотя желтый тоже неплохой. Вообще, я больше люблю бикини.       Хотя бы раз.       — Правда? А вот мне нравится... — она замолчала на полуслове, всматриваясь в окна дома. — Ладно, забудь. Это совсем не важно.       Пропуская мимо ушей все, она побежала к двери в дом. Заперлась изнутри, прошла в глубину гостиной, оглядывая мать и отца, лежавших в обнимку перед телевизором.       — Мам, пап, я дома, — добродушно окликнула их Фриск, — вы слышали о новом фильме? У нас в школе все о нём говорят…       — Фриск, а что у тебя за недавний тест? — спросила мать, не оборачиваясь на дочь.       — Пять, мам, — сухо ответила та, проходя на кухню. Она знала: разговаривать дальше не имеет смысла.       Девушка зашла на кухню, улыбнулась, стоило приготовить хотя бы омлет, перед тем, как готовиться к тесту в конце недели. Выпускной класс изобиловал различными проверками знаний. Телефон напомнил о себе уведомлением: Марк все продолжал тему фильма и купальников. Усмехнувшись, девушка добавила его в черный список. Ей это вовсе не нужно, это лишь её глупые предрассудки. Сейчас точно не до прогулок и не до фильмов.       Лишь одна ошибка в её картине мира вертелась перед глазами. Светловолосый парень, что угостил её пончиками. Только его фигуру она продолжала романтизировать, лёжа перед сном, хоть и знала только его имя, которое казалось ей странным, не настоящим. Только он понял, как ей помочь тогда — не глупыми фильмами и купальниками, а просто своим присутствием рядом в трудную минуту. Тогда ей ещё казалось, что тот экзамен будет её самым главным провалом в жизни. И пусть мама считала, что ей не стоит думать об отношениях, хоть папе было всё равно на её существование, она будет тешить себя романами по ночам и мыслями о человеке, что оказался не равнодушным, что так едко проник в девичий мозг.

***

      Как же холодно… Больше она ни о чём не думала. Или пыталась себе внушить, что больше ей ничего не интересно.       Она недалеко отошла от места стычки. Там за поворотом лежит мёртвый агент-ФБР. Где-то тут пистолет с её отпечатками. На дне океана угнанная машина с её биоматериалами. А здесь на камне сидит она, как в их первую встречу. Сидит и плачет. Вода стекает по лицу. Солёная, дождевая, морская. Все губы искусаны, вкус крови во рту. Она себя калечит — но калечит не сильно, ведь это так больно и страшно. Калечит не осознанно. Её мир разрушен лишь одним необдуманным поступком, лишь один раз в жизни она решилась на что-то более серьёзное, чем отвлечься от учёбы, от поступления. От своей «идеальной» жизни. И всё из-за одной ситуации, одной фигуры, что появилась в её жизни, всё из-за того идеального образа в её голове.       Он сильно калечит душу, калечит и изъедает. Откусывает красные куски, рвёт на части, царапает ногтями. Да она бы уничтожила эту душу сама, она бы сожгла её, истоптала. Она всё равно уже испортила себе жизнь!       «Учёба же на первом месте, да? Но может хоть раз?» — её частые спутники по жизни. Она так боялась выходить из своего кокона, но, когда решилась — это закончилось уголовным сроком. Точнее закончится, если она сейчас же не возьмёт себя в руки и не встанет и не убежит отсюда. Там же наверняка полиция, да? Она подняла глаза в сторону моста — отсюда было сложно разглядеть, что происходило сверху, казалось, что всё затихло. Надолго ли? Сколько она уже так сидит? Десять минут? Час? День?       По ощущениям она тут уже вечность: вечность льёт слёзы по херне, вечность накручивает себя, вечность боится принимать решения, вечность… Вечность — это же очень долго, верно?       Руки трясутся, в горле встал ком, уже непонятно плачет она или просто задыхается в своей истерике, тревоге. Надо подняться. Надо хоть что-то сделать!       Тело вновь исходится рыданиями. Сокращается как в припадке. Сердце бьётся так, что его уже и нет как будто. Он душу ей вырвал! Забрал с собой навсегда… Навечно. Этот образ, что она сама создала, сама вознесла на пьедестал. Неужели ей было настолько одиноко, что она влюбилась в незнакомца, окрестив его идеалом лишь по одному поступку. Неужели её не смутил его рассказ о том, что он преступник, неужели она не задумалась в тот момент над этим. Этот идеальный образ уже тогда треснул, но она с нежностью заклеила его обратно, помотала головой и продолжила вести машину дальше, пока он спал рядом на пассажирском сидении. Она могла остановить машину, высадить его у обочины рядом с лесом и попрощаться. Но он так сильно тронул её своим беспокойным сном, своей тревогой о чём-то или о ком-то, что она пообещала себе помочь ему, хотя бы ещё чуть-чуть. Дала шанс своей фантазии оправдаться.       Надо же что-то сделать. Ну почему всем плевать? Почему никто не может помочь ей?! Почему не придёт хороший дядька, почему не скажет, что она не виновата, не заберёт её домой, не уложит в постель. Почему она стала взрослой? Для чего не послушалась свой здравый смысл? Было столько возможностей повернуть назад. Перед заправкой, перед Кэмбрией, на подъезде к Сан-Франциско. Столько было возможностей вернуться домой, извиниться, продолжить свою жизнь дальше. Свою серую поганую жизнь…       Отдалённо слышно сирену. Полиция едет. Вот сейчас решится её судьба. Она вернётся домой! Скажет, что её украли, скажет, что он ей угрожал, что она делала это из страха — не по своей воле. Да она так и сделает. Он бросил её! Он сказал ей убираться.       И она уйдёт своей дорогой, она изменит то, что натворила. Начнёт учёбу в университете, в который так хотела поступить. Отучится, найдёт парня, заведёт семью. Всё будет по плану.       Она же так этого хотела. Ведь хотела же, да?

***

      — Саймон, сколько будет пять плюс шесть? — расспрашивал Папирус не в силах сдержать интерес.       — Будет девять, — равнодушно отзывался Санс на каждый вопрос брата о счете. Неужели считать в самом деле настолько сложно?       — Саймон, а как читается это слово? — все никак не мог успокоиться Папирус, показывая на какое-то слово в книжке с картинками.       Помявшись, Санс упал на пол подсобки, уставившись в потолок. Ну не признается же он в собственной слабости, ведь так? Он должен быть идеальным, хотя бы для своего брата.       — Я устал, спать хочу. Давай позже, ладно? — заключил тот, отворачиваясь к стене.       В такие моменты в голове проносятся все варианты развития событий и как выкрутиться в худшем случае. В голове Санса план побега при худшей ситуации — вылезти через окно подсобки и сбежать куда подальше.       — Хорошо. Спокойной ночи! — даже не сомневаясь в искренности брата, Папирус вышел из подсобки, тихо прикрыв дверь.       "Черт. Черт, черт, черт" — крутилось в голове оставшегося в одиночестве пацана. Набрав побольше воздуха и поднявшись с пола, тот решил отправиться за помощью к единственному взрослому, на поддержку которого можно было рассчитывать. Сбежав через окно, забравшись на шкаф, Санс рванул к пекарне.       — Эй, старый извращенец, ты здесь? — открыв дверь толчком ноги, прокричал Санс.       В маленькой уютной пекарне все напоминало о тепле и заботе. Множество подушек на маленьких диванчиках, около которых стояли круглые деревянные столы с белыми скатертями. Пожалуй, пекарня была единственным местом, в котором всегда царил порядок.       — Не зови меня так, Санс, — прокашлявшись, отозвался Гриллби из-за углового столика в самом конце.       — Хорошо, помешанный на сдобных булках, — без зазрения совести выпалив это, он подбежал к Гриллби и уселся напротив.       — У тебя сарказм заложен при рождении и без кнопки выключения, да? — вздохнув, на всякий случай, переспросил он.       Устроившись поудобнее на мягком диване и уперевшись руками о стол, Санс вздохнул, как бы собираясь с силами. Он окинул Гриллби взглядом первый раз, открыв рот на пару секунд, а потом закрыв снова, второй раз проделал тоже самое, и, лишь на третий раз, он отвернулся от него из-за смеха самого Гриллби.       — Заткнись! — недовольно отчеканил тот. — Научи меня читать.       — Если скажешь волшебное слово, может быть и научу, — пытаясь избавиться от давящего смеха, проговорил тот.       Санс пару минут прокашливался, а после развернулся к Мисс, что стояла за прилавком и с доброй улыбкой выдавала всем свежую выпечку. Хитро улыбнувшись, он вернулся взглядом к Гриллби.       — Я могу сказать пару волшебных слов об извращениях, которые ты вытворял, приведя ребёнка в мафию, вон той милой даме, — с совершенно невинным взглядом заключил Санс.       Конечно, Гриллби ничего не делал, но устоять перед таким соблазном Саймон просто не смог.       — Ты перебарщиваешь с волшебством, шкет.

***

      Он так старался. Всю жизнь для себя и брата. Деньги — главное в жизни. Их нужно было так много, так невероятно много, чтобы можно было ими топить камин и не жалеть больших купюр. У него были деньги. Он купил им дом, он ездил на шикарной машине. Каждую неделю у него была новая пассия, каждую неделю новый трофей в постели. Это было нужно. Чтобы быть счастливым, чтобы забыть пыль, грязь, спёртый воздух.       Жить недалеко от моря, чтобы брата не мучила астма, чтобы у него было всё чего он хотел. Ведь быть старшим братом — это огромная ответственность. А чтобы быть счастливым — нужно много денег. Две простые истины, аксиомы, которыми он жил. И он справлялся с этим на отлично. Они прожили три спокойных года на ворованные им деньги. Он вкладывал их в ценные бумаги, имел активы в некоторых крупных компаниях, даже додумался сдавать мелкую недвижимость в аренду. Жизнь в Лос-Анджелесе казалась Раем. Он достиг пика своей карьеры. Не хватало совсем немного для полного счастья — поправить здоровье брата. И он уверенно шёл к этой вершине, ещё не зная, что с неё будет очень больно падать, и что за собой он утянет ещё несколько невинных душ.       Образование давалось так сложно, но оно было необходимостью. Коды — сначала простые, потом сложные, да настолько, чтобы можно было нажать на кнопку и вся жизнь сама за себя жила, чтобы все проблемы решались. Физика — для досуга. Так интересно наблюдать, когда девушки восторженно восклицают — «Ты такой умный!».       Так приятно, когда каждый вечер можно позволить себе ресторан, когда холодильник забит едой. Когда можно не волноваться о том, что хочется есть — ведь ты просто не чувствуешь голода. И на всё это. На всё, блять, нужны деньги.       Но как только объяснить брату, что твои методы не совсем незаконны. Что тебя ждёт электрический стул в случае поимки. Как объяснить ему, что хорошая жизнь так сложно достаётся. Нет добра в мире — его не существует, давно его нет. Оно ускользнуло сквозь пальцы, когда он впервые увидел больного брата. Оно осталось в сказках на ночь и сказкой навсегда.       А любовь? Ведь она же существует, да? Брата то он любит… любил. И любил больше всего и никого больше. Но ведь любовь и есть добро, альтруизм — все эти вещи. Как же сложны человеческие чувства. Смыть бы их в унитаз.       Может найти девчонку? Может она в оцепенении сидит где-нибудь и рыдает. Боится шелохнуться. Да и она может его выдать. Может быть…       Нет, так нельзя. Может ей хватит мозгов ничего не говорить? Она же соучастница, правильно? Она же не дура, чтобы раскрывать все карты перед полицией, чтобы посадить себя своими же руками за решётку. Правильно?       Камушки под ногами хрустят или это всё-таки кости? Может быть идти по костям — это его судьба. Да и души то в нём нет совсем, а если и есть, то она белая, бесцветная, безвкусная, прозрачная. Несуществующая…       Он сжал в руке пистолет покрепче. Может быть тогда это лучший вариант? Тот вариант, что ему нашёптывал демон с плеча, которого он так часто слушал. В мыслях крутилась только одна фраза, услышанная недавно: «Эй, придурок, просто поступай с ней так же, как и она с тобой.»       Да, это лучший вариант…

***

      Сирена остановилась на мосту. Там кто-то кричит. Ищет её. Сейчас она сдастся, попросит помощи. Скажет куда он ушёл — она скажет. Всё просто. Пару фраз, слёзы и пустой взгляд и она — жертва. Это же так просто. Но при этом так сложно.       Она изменит свою жизнь и это не будет эскапизмом. Она не убежит с головой в очередную историю в голове. У неё в жизни вон какая история. И она выйдет из неё правильно, пока не стало слишком поздно. Пока она не оказалась в тюрьме. Она переживёт осуждение со стороны матери, она переживёт равнодушие отца.       Она открыла глаза, что жмурила их с такой силой, что поплыли звёзды, вселенная закружилась. Сейчас надо просто… Нет, надо остаться здесь, она же жертва. Ей нужно быть здесь и ждать. Она же это так хорошо умеет, она это умеет…       Крики стали ближе или это галлюцинации? Нет, они правда становятся ближе.       Она же так старалась, ну почему всё снова заканчивается так? Почему она снова виновата? Не такая как все, не лучшая, не идеальная. Чем больше она старалась — тем больше ей прилетало критики, криков, упрёков. Но сейчас всё будет иначе. Сейчас она — права. Сейчас встанут на её сторону. Ей помогут, за неё решат и всё будет…       Решат? Всю жизнь решали за неё. Всю жизнь говорили куда идти. Сначала вели за ручку, а потом. Её родители… её настоящие родители — они так её любили, а она любила их. Папа всегда говорил — давай сдачи, будь сильной, ты прекрасная девочка.       Мама никогда не упрекала. Всегда была на её стороне. А потом случилась авария. И их не стало. Тогда её мир стал с ног на голову. Всё поменялось. Теперь ей говорили, терпеть, быть послушной, ждать, заниматься только своим образованием.       Приёмные родители были хорошими — взяли её сразу после трагедии, а потому в детском доме ей жить не пришлось, за что она очень благодарна. Благодарна за еду, кров, одежду. За образование. Но она стала куклой. Той куклой, что привязана нитками к крестовине, той куклой, что управляют. И так она жила тринадцать лет. Она их, кажется, любила, как минимум была благодарна, но собой она не была никогда.       И сейчас за неё снова решат, помогут ей. А она изменит свою жизнь. Да, она изменит.       Девушка встала с камня и резко утёрла слёзы мокрым от дождя рукавом.

***

      Пистолет как родной лежит в руке. Так и должно быть. Он идёт обратно, пока не стало поздно. Устранить проблему — и всё. Погорюет немного, но тыл обезопасит. Если она предала его в такой момент, то это определённо повторится. Друг познаётся в беде — верно?       Шаги стали уверенными, быстрыми, голова отзывается на них режущей болью. Он перешёл на трусцу. Как же далеко он ушёл. Почему он пожалел девчонку? Почему не сделал это сразу, как делал всегда. Почему, почему, почему? Его душа сломана. Нужно сделать, как всегда, пока не стало слишком поздно, а потом бежать отсюда подальше.       Бег — быстрый, урывочный, сбивчивое дыхание, голова болит. Как же адски болит!       «Я убью её!» — Резьба на ручке пистолета режет кожу, как обычно, как всегда, - «я убью её…»       — Санс! — её окрик почти потух в головной боли и шуме дождя. Она бежит к нему из последних сил, урывочно, дыхание сбитое: так дышит, словно задохнётся. К нему бежит, что важно, а там позади неё мужские крики и, кажется, собаки. Это же конец…       «Я спасу его!» — изо всех сил, лишь бы успеть. — «Я изменю свою жизнь, и никто за меня решать больше не будет!», — она сделала свой выбор.       Он останавливается, резко, словно кувалдой в землю заколотили. Голова разрывается, просто ужасно и всё плывёт, по кругу, по спирали, влево, вправо, в космос. Он вскидывает руки и направляет на неё пистолет. Что же она за дура такая, не сделала даже простой вещи, загнала себя в угол между двумя огнями: с той стороны спецназ, а с этой он с оружием.       Снять с предохранителя, передёрнуть затвор. Там должно быть девять патронов. Как у кошки. И жизнь забрать — одну. Она замерла, в ужасе. Почему она бежит сюда? Лай усилился и резанул по ушам. Он сжался от боли. Виски гудели сильно, не давали прицелиться.       — Нет! — она кричит, но не от страха, от отчаяния и закрывает голову руками. Её нужно убить.       Выстрел разрезал воздух, вместе с пулей. Его повело. Так тяжело держаться на ногах, когда так больно. От тела поднялся дымок и кровь растеклась по песку, впиталась в него, покрасила в красный.       В глазах сильно потемнело. Кажется, теперь его уже ничего не спасёт. Зачем поддался, зачем пошёл сюда? Убивая её, он убил бы себя.       Её хрупкое плечо подхватило его под руку.       — Шевели ногами, увалень! — и он опёрся о хрупкую девушку, по лицу растеклась улыбка, как и всегда. Он принял верное решение. Она быстрым шагом потащила его в сторону прилеска, лишь бы затеряться. А сзади них, поскуливая, прощалась с жизнью служебная собака…