Слышишь, как плачет душа?

***

      Тишина и темнота окружают повсюду. Казалось, протяни ладони − и их поглотит тьма. Не было никого и ничего, хотелось кричать, но из горла вырвались лишь тихие хрипы. Было ясно, что нужно двигаться вперёд, но страх не давал сделать даже маленький шажок навстречу неизвестности. Подумав с минуту, он всё же решился, но, сделав шаг, понял − нужно бежать. Всё его естество кричало: остановка — смерть. Он не знал, кто или что за ним гонится и гонится ли вообще, но остановиться был уже не в силах. Он не чувствовал усталости, холода или голода… Зато чувствовал, как к нему тянутся костлявые руки, намереваясь схватить и больше не отпускать, утащив за собой во мрак. Времени обдумывать свои последующие действия не было, но было осознание, что просто бежать − глупо.       Через некоторое время гонок не пойми с чем он всё же выдохся и начал заваливаться в бок. Но, к собственному удивлению, не упал, а всего лишь…опёрся о стену?..       Он внимательно ощупал свою опору, подмечая, что она не идеально гладкая — это знание не давало ровным счётом ничего, но почему бы и нет.       Он решил двигаться вдоль этой стены в надежде найти хоть что-то полезное. Двигаясь медленно и с опаской, он понимал, что со стороны похож на вора или просто дурака, но других идей не было. Размышляя о том, как выглядит, он не смотрел перед собой. Зря, конечно. И в итоге со всего маху влетел в стол, стоящий у стены. По всему коридору пронёсся грохот от падающего на пол канделябра и вазы с цветами. Он чертыхнулся в надежде, что шум никого не привлечёт.       — Господин? — из глубин тёмного коридора послышался бархатный голос, определённо принадлежащий молодому мужчине.       Парень затаил дыхание, надеясь, что этот человек его не заметил и просто уйдёт, не проверив. Но надежда раскололась, как та самая ваза о пол, когда он понял, что незнакомец идёт в его сторону. Лица его рассмотреть не представлялось возможным, несмотря на то, что у него в руках был канделябр со свечами.       Он судорожно обдумывал план действий, и, когда человек подошёл совсем близко, мозг неожиданно пронзила совершенно безбашенная идея.       Юноша быстро схватил канделябр, упавший со стола, и со всей возможной силой врезал этому мужчине по лицу. Тот даже не закричал, только немного отклонил голову от удара, а потом развернулся и посмотрел на стремительно убегающего мальчишку, с удивлением понимая, что это было весьма странно.

***

      Проснувшись, парень не понимал, где он и что с ним, но, увидев прямо перед собой улыбчивого блондина, сразу вспомнил события минувшего дня и вечера, и, недолго думая, тут же зарядил по красивому лицу подушкой. Граф лишь тихо ойкнул, после чего выхватил подушку, кидая её куда подальше до того, как Сиэль решит задушить своего друга ею же.       — Ты просто скотина, Алоис! — он пробурчал это так обиженно, что Алоису даже показалось, что ему стыдно, но, вероятно, ему это просто показалось.       — Да ладно тебе. Всё же уже хорошо. И не дуйся так, а то такие щёки надуваешь, что… — он уже потянулся к лицу юноши, когда его ударили по руке и не дали договорить.       — Можешь даже не начинать, руки вырву. Я тебе ещё в прошлый раз сказал, — Сиэль сложил руки на груди, недовольно глядя на своего непутёвого друга, — Итак, не хочешь мне ничего объяснить?       — А? Что? О чём ты? — белокурый парень округлил свои и без того большие глаза, отчего те стали совсем как кукольные.       — Не прикидывайся, — от взгляда молодого человека по спине побежали мурашки даже у невозмутимого дворецкого, который всё это время стоял у дверей, наблюдая за сценой, развернувшейся в комнате.       — Я абсолютно ни при чём, так что даже не пытайся свалить всё на меня. — выставляя руки перед собой, протараторил блондин, — Я же не знал, что этому педофилу ты можешь приглянуться, и он решит продать тебя на органы.       — Ну, конечно. Проще говоря, ты как всегда не при делах. Но я надеюсь, ты хотя бы разгрёб это дерьмо?       Алоис и Клод переглянулись, и дворецкий легко кивнул. Алоис снова посмотрел на Сиэля и быстро закивал:       — Да, конечно. Как насчёт позднего завтрака? — и приложил палец к губам, вероятно размышляя о том, что он хотел бы съесть.       — Позднего? Который час? — Сиэль пошарил глазами по комнате, в которой он очнулся, но, не найдя часов, выжидающе посмотрел на дворецкого, всё так же стоявшего у двери и казавшегося недвижимой мёртвой статуей.       — Одиннадцать тридцать три, сэр, — монотонно объявил он, доставая из кармана часы на цепочке, которые показались Сиэлю смутно знакомыми, и позже он смог вспомнить, что похожие он видел в коллекции отца, кажется родом из девятнадцатого века. В детстве, да и сейчас тоже, Сиэлю очень нравились разные антикварные вещи, и, конечно же, он не мог обойти вниманием часы ручной работы.       — Ладно уж. Я позавтракаю с тобой, но при условии того, что ты не будешь вести себя как свинья. От одного вида того, как ты запихиваешь в себя целый эклер, меня тошнит не хуже, чем при отравлении, — Сиэль закатил глаза, подавляя в себе отвращение и вспоминая при этом, какая Алоис всё же свинота.       — Ой, да ладно! Я могу сказать тоже самое о тебе, — кажется, блондина задело подобное высказывание. Он пихнул Сиэля локтем и, сложив руки на груди, надул пухлые губы, стараясь показать, насколько он обижен.       — Ты и сам прекрасно знаешь, что это правда. И да, когда это ты видел, чтобы я свинячил за столом? В комнате не считается, это ты виноват, — Сиэль вспомнил и многочисленные ночёвки у Алоиса, и то, как пару раз они затевали драку прямо во время еды — к слову сказать, не самой полезной еды — и в итоге не только парни были все грязные, словно вычистили авгиевы конюшни, но и комната была похожа на те самые конюшни.       — А кто затевал драки? — задал логичный вопрос подросток.       — А кто провоцировал на эти драки? — ответил вопросом на вопрос Сиэль.       — Прошу прощения, молодые люди, не хотелось бы прерывать ваш столь увлекательный спор, но вы уже можете спуститься к столу.       — Ага, — хмуро бросил Сиэль и, быстро поднявшись на ноги, в чём был вышел из комнаты. Когда спальня опустела и остались только дворецкий и его господин, Алоис неожиданно посерьёзнев, посмотрел на своего дворецкого и без лишних слов вышел вон. Клод же, в свою очередь, расценив этот взгляд по-своему, недовольно последовал за ним, напоследок кинув быстрый взгляд на тёмный угол комнаты.

***

      «Никому нет дела до тебя и до твоих страданий. Пойми это и перестань цепляться за возможность быть рядом с теми, кто не ценит и не принимает тебя…» — лишь это можно считать верным.       «Не верь, что день исполнения твоих мечтаний придёт. Ты не добьёшься ничего своим бездействием и абсолютным безразличием», — так когда-то говорила мама, ласково гладя по волосам.       «Но чем безразличнее ты будешь ко всему, тем меньше боли тебе причинит разочарование», — каждый раз так и происходит, быть иначе просто не может. Когда-то хотелось верить не только в мечты, к которым нужно идти, как бы окружающие не ломали тебя снова и снова, насмехаясь над тобой и твоими бесполезными стремлениями, но и в то, что ещё не все потеряно. Теперь же не знаешь, как быть и как поступать…       Сиэль размышлял об этом каждый день своей жизни после, и даже сейчас не мог остановить ход мыслей и нормально поесть, пока они сидели за столом с Алоисом.       Алоис активно и громко рассказывал обо всех новостях, которые прошли мимо Сиэля, он то и дело жестикулировал, размахивал вилкой, грозя выколоть себе же глаз. Он набил рот и, стараясь пережевать — чтобы продолжить только ему интересный разговор — чуть ли не давился, но всё равно продолжал делать назло своему же несчастному организму, которому явно было не по нраву подобное обращение.       — Ты совершенно закрылся ото всех, да даже от меня! — выкрикнул Алоис, подскакивая на стуле в сторону друга, — Ты теперь и правда считаешь, что во всём мире одни враги? — он надул губы, плюхнувшись назад на стул, почти опрокидывая его.       — Мне не кажется, будто во всём мире одни враги… Просто… Я не могу доверять им, как прежде. Всем тем людям, которым я по своей глупости решал довериться в прошлом. — Сиэль склонил голову над тарелкой, говорил монотонно, но в его голосе слышалось ещё что-то, напоминающее то ли печаль, то ли злость на весь мир, — Я понимаю, что они могу предать меня в любую секунду жизни, но что я могу поделать? Разве что не жить, но это точно мне не подходит. Я не считаю, что каждый хочет стать моим врагом, но и в друзья ко мне явно не стремится. Просто впредь я буду более осмотрительным.       Он сжал вилку до побеления костяшек и поднял спокойный и почти болезненно пустой взгляд на Алоиса. Тот не подал вида, но ему стало жаль своего друга, ведь он столько испытал. Хотя Алоис по натуре своей и был садистом, но он всё ещё был человеком, и всё ещё мог испытывать человеческие чувства, пусть его жизнь в какой-то степени в прошлом не сложилась и уж точно не была похожа на прекрасную сказку, в которой просто обязан быть счастливый финал. Он благодарен тому, что имеет сейчас и ему не хочется видеть, как Сиэль переживает подобные эмоции раз за разом, но и изменить он ничего не в силах.       Стараясь отвлечь друга от постоянных мучительных мыслей, он защебетал с новой силой, уводя разговор всё дальше от прошлого. Был уже полдень, когда Сиэль наконец решил, что ему пора. Делать ничего не хотелось. Он просто хотел упасть на кровать и лежать там, пока все гнетущие мысли не покинут его разболевшуюся голову. Он не понимал, с чем это могло быть связано, и это мучило его ещё больше. Мысли всё время возвращались даже не ко вчерашнему дню, а к тому злополучному месяцу, перевернувшему всю жизнь юноши, превратив её в странную гонку за собственным сознанием, которое постепенно ускользало из рук. Ему казалось, что он давно сошёл с ума, и ничто ему уже не поможет. Возможно, он сейчас вовсе и не здесь, а сидит в мягкой комнате в смирительной рубашке, и всё произошедшее − лишь его больные фантазии.       А так хотелось бы сейчас оказаться дома в окружении любящей семьи, увидеть нежную улыбку матери и послушать, как отец рассказывает о новом проекте. Снова побыть просто ребёнком, пусть и запертым в четырёх стенах, но тогда это казалось обыденностью. В те годы он так хотел вырваться из этого «плена». Ему просто хотелось быть как все, пойти в школу, завести друзей − кого-то, помимо Алоиса.       Брата почти никогда не было дома, он учился в школе с экономическим уклоном и у него не было времени даже на себя, не говоря уже о вечно болеющем брате. В детстве они были неразлучны, но чем старше становились, тем сильнее отдалялись, и теперь у них уже не было общих тем, о которых они могли бы поговорить. Всё больше в их даже самых коротких разговорах становилось неловких пауз, которые уже нечем было заполнить.       Сиэль с каждым годом всё больше отчаивался и даже не мог надеяться, что родители сжалятся и хотя бы позволят просто свободно одному прогуляться по улицам вечно хмурого, как и он сам, Лондона. Юноша стал часто спорить с отцом о том, что он тоже имеет право на нормальную жизнь, но ничто не могло сломить волю непреклонного главы семейства. Но он продолжал верить и пытал удачу, каждый раз проваливаясь.

***

      Юноша медленно шагал вдоль дороги. Он и сам не мог понять, зачем решил пойти домой в таком состоянии. Наверное, из чистого упрямства, в котором он мог бы посоперничать даже с баранами, которые бегут напролом, тараня всё своими витиеватыми рогами. Голова нещадно болела. Было такое чувство, будто её сейчас разорвёт от внутренней пульсации. Он не хотел домой. В ту пустую квартиру с холодными и безжизненными комнатами, которую он вынужден был звать домом. Там его никто не ждал, да и некому. Он специально пошёл самым длинным путем, чтобы немного проветрить голову и подумать о том, как жить, ведь он не может всю жизнь скрываться от полиции и сидеть на шее Алоиса. Ему хотелось простой жизни, без всего этого. Но всё разрушено, ничего уже не будет как прежде, теперь только остаётся каждый раз возвращаться мыслями к тому, что теперь кажется несусветным бредом. А может так и есть?

***

      — Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросила женщина за прилавком, улыбаясь светлой и тёплой улыбкой, которой тебя обычно одаривает твоя бабушка или тётя.       — Сомневаюсь, но вы могли бы помочь вон тому молодому человеку, — он указал кивком головы на стекло прозрачной витрины, за которой как раз проходил Сиэль, еле волоча ногами и склонив голову так низко, что никто бы и при большом желании не смог рассмотреть выражение его лица. Голос мужчины источал крайнюю степень ехидства, словно бы он задумал какую-то пакость и уже находился в шаге от осуществления своего гениального плана.       — А хотя… Думаю я помогу ему. Зачем вам утруждать себя, — он не стал дожидаться ответа и вышел на улицу, нагоняя молодого парня.       — Вижу вам нездоровится, — констатировал он факт, сверкая самой наидобрейшей улыбкой, которая впрочем не дошла до его глаз. — Я мог бы помочь вам добраться до дома, если вы не возражаете.       Парень не ответил, продолжая свой путь. Он старательно игнорировал идущего рядом с ним мужчину, сосредотачивая всё своё внимание на том, как бы удержать своё тело в вертикальном положении.       Он то и дело отклонялся немного в сторону, будто выпил бутылку дорогого шампанского, от которого легко захмелел. Перед глазами всё плыло, и он не был уверен, что человек, идущий рядом с ним, вообще существует, не говоря уже о том, чтобы понять, о чём идёт речь в этом одностороннем диалоге.       «Кто этот мужчина? Что ему нужно? Почему он продолжает преследовать его?»       Мысли роились в голове, не давая воспалённому мозгу переварить информацию и успокоить разум.       Но этому не суждено было случиться. В глазах потемнело и перед закрытыми веками поплыли красные пятна, то и дело вспыхивающие в воспалённом сознании. Сиэль начал заваливаться в бок, в итоге припадая спиной к кирпичной стене, сползая вниз и садясь на землю. Мужчина подошёл и сел рядом, аккуратно приобнимая парня, отчего Сиэлю, казалось, стало ещё хуже, но оттолкнуть назойливого человека сил уже не было… Мужчина, ничего не говоря, сидел и гладил юношу по иссиня-чёрным волосам, а на его губах играла по-настоящему дьявольская улыбка, способная вызвать в человеке животный ужас, что сводит с ума и сковывает твою душу, впиваясь в неё своими ядовитыми шипами, пробуждая желание спрятаться от пристального взгляда горящих адовым огнём алых глаз.