The Life We Made

Don't lose who you are in the blur of the stars! Не теряй себя в размытом сиянии звезд! Seeing is deceiving, dreaming is believing, Зрение обманчиво, а мечтать — значит верить, It's okay not to be okay. Это нормально, когда не всё в порядке. Sometimes it's hard to follow your heart; Иногда сложно прислушиваться к сердцу; Tears don't mean you're losing, Слезы не значат, что ты проигрываешь, Everybody's bruising, Все терпят неудачи, Just be true to who you are! Просто оставайся верным себе! Килан бренчал на гитаре и пел, наслаждаясь знакомым жжением в мозолистых пальцах, танцующих на струнах. Это была его отдушина; его талант, который никто не мог у него отнять. — У тебя прекрасный голос, Монстр, — сделал комплимент Йен, стоя в дверном проеме спальни, которую Килан делил со своим младшим братом. — Спасибо, па. Как там Ли? — Марли только что вернулась домой после встречи со своим психотерапевтом, и Килан намеревался сдержать данное ей обещание. — Устала, но, кажется, чувствует себя лучше, — ответил Йен, войдя в спальню и присаживаясь на кровать Александра. — У тебя как дела? Такое чувство, что я давно с тобой не разговаривал. — Парюсь, что Ли покончит с собой, а Алек залетит до своего шестнадцатилетия. В остальном? Зашибись — саркастично ответил Килан. — Эй, — Йен подошел к кровати Килана, взял гитару и поставил ее на пол. — Мы поможем Ли, все мы. А Алек? Он умный ребенок, за него можно не волноваться, — Йен вздохнул, взъерошив волосы сына. — Тебе не нужно беспокоиться о своих брате и сестре. Оставь это нам с мамой, хорошо? — Они моя семья, пап, я всегда буду беспокоиться о них, — сказал Килан с грустью. — Просто хочу, чтобы Ли снова была Ли, понимаешь? Я скучаю по временам, когда она была в центре внимания. Черт, а Алек и его неуверенность в себе. В компаниях он боится быть собой. — Знаешь, мы с мамой никогда не думали, что у нас будет четверо детей, ну максимум двое или трое, и мы оба до смерти перепугались, когда узнали, что твоя мама беременен двойней. Мы были уверены, что облажаемся, но знаешь? У нас четверо самых лучших детей, о которых можно только мечтать. Вы все будете делать ошибки, но в конце концов? Все наладится, — сказал Йен своему сыну, притягивая его ближе к себе. — У вас все будет хорошо. Я это знаю. — Ли разбита, — фыркнул Килан, пытаясь сдержать слезы. — Моей младшей сестре больно, а я ничем не могу ей помочь, пап! Я должен защищать ее! — Ты выбил дерьмо из парня, который причинил ей боль, Кай, — Йен пытался утешить сына, но понимал чувства Килана; он думал, что подвел Марли. — Ты делаешь для нее все, что можешь. — Мне так не кажется, — фыркнул Килан. — Она нуждалась во мне, а я ее проигнорировал. — Она знает, что ты ее любишь, Килан, — Йен сказал так мягко, как только мог. — И она любит тебя. Марли стояла у комнаты братьев и слушала их разговор, чувствуя, что она как никогда полна решимости преодолеть то дерьмо, через которое ей пришлось пройти; если не для себя, то для своей семьи. «Я всегда равнялась на своего брата Килана и сестру Майлу; они сильные, храбрые и мир не заслуживает их сердца. Они те, кем я всегда хотела стать, и даже больше, но они смотрят на меня так, будто я тоже совершена, правда по-своему. Я услышала, как Килан сказал нашему отцу, что подвел меня, и я кое-что поняла: моя семья страдает. Не из-за себя, а из-за меня. Я хочу, чтобы мне стало лучше, потому что этого хочет моя семья, хочет, чтобы я была счастлива; Не из эгоистичных соображений, а потому, что они любят меня». Марли чувствовала, что этот абзац был всем, что ей нужно было сказать. Она записала его как напоминание себе, а не как инструмент терапии. — Привет, Дива. — Марли подняла глаза и увидела сестру в дверях. — Теперь комната выглядит намного больше, — прокомментировала Майла, оглядывая комнату, которую Марли недавно отремонтировала. Она поставила большую кровать с чугунной спинкой, бледно-оранжевое и светло-розовое постельное белье, стены теперь были выкрашены в темно-розовый цвет на двух стенах и в теплый золотой цвет на двух других, бледно-серые шторы закрывали окно, а волшебные огни гирлянды обрамляли стены. Теперь это было пространство Марли, и оно соответствовало яркой личности девушки. — Смотрится красиво. — Спасибо. Что ты здесь делаешь? — Марли была рада видеть свою сестру, но в последнее время та была занята и редко бывала дома. — Тебе нужен кто-то, с кем можно поговорить, а ты в доме, полном мужиков, — Майла села рядом с Марли на кровать, ее майка демонстрировала красивый рукав цветочной татуировки на правой руке, татуировку одуванчика на левом предплечье и инициалы их родителей на боковой стороне большого пальца левой руки; татуировка, которую она сделала, когда ей было шестнадцать. — Хочешь поплакать? Поплачем вместе. Или покричать? Я послушаю. Что-то ударить? Буду твоей боксерской грушей. — Я не собираюсь тебя бить, — Марли усмехнулась. Она любила свою сестру больше, чем кого-либо, за то, что та пришла поговорить в момент, когда ей это необходимо. — Мэй… я сделала больно маме и папе. Сделала больно Алеку и Каю… И тебе, наверное, тоже. — Это не важно, Ли; Мы все когда-то говорили то, чего не должны были говорить, — ответила Майла. — Как вы все еще можете любить меня? — Марли шмыгнула носом, быстро вытирая глаза. — Потому что ты Марли. Ты забавная и всегда в центре внимания. Не потому, что ты этого требуешь, а потому, что все утопают в тебе, — решительно сказала Майла. — Ты звездочка, Ли; Не позволяй никакому дерьму изменить это в тебе. — Я не хочу никого расстраивать. — Марли всхлипнула, бросившись в распростертые объятия Майлы. — Я, блять, ненавижу то, что причиняю всем боль. — Мы со всем справимся, Ли, — прошептала Майла, держа на руках свою младшую сестру и плача. — Мы будем рядом с тобой, — пообещала Майла, целуя Марли в макушку. Это именно то, что было нужно Марли от своей сестры, и Майла дала ей это, потому что любила свою сестру и хотела, чтобы она снова почувствовала себя самой собой.