The rains of Kensington

Огромная жирная муха с геометрической точностью вращалась в кружке остывшего за ночь чая. Холодное утро пробиралось дымным туманом сквозь неплотно зашторенные окна, окутывая неуютной прохладой необставленную квартиру. Брайан дёрнулся и резко распахнул глаза, мелко моргая и мгновенно выпрямляясь. Кажется, он снова заснул под утро, склонившись над звёздной картой. Взгляд заскользил по тускловато-жёлтым обоям с замысловатым узором. Когда голова перестала кружиться, он откинулся на спинку кресла и, пригладив спутанные вороные кудри, сочувственно поглядел на невозмутимую муху, коротко вздыхая от ощущения медленно нарастающей вязкой боли в затылке. Брайан терпеть не мог рассеянное освещение в пасмурные дни. Он встал, сладко потягиваясь, отчего головокружение возобновилось, плотнее задернул шторы и, подхватив грязную кружку, отправился на кухню. В свои неполные двадцать семь Брайан Мэй выработал привычку спать крайне редко, лишь когда того настойчиво требует организм. Не сказать, что он всегда чувствовал себя так плохо, но сегодня бессонная ночь влекла за собой не особенно приятные последствия. Стоя в душе под струями горячей воды, Мэй постепенно приходил в себя, приводя в порядок мысли и, по обыкновению, с точностью до минуты планируя сегодняшний день. Его педантичная натура никак не хотела мириться с постоянным хаосом, который, впрочем, со столь же педантичной расчётливостью наполнял его жизнь. Брайан был преподавателем на кафедре астрофизики. Он даже имел ученую степень и не свойственную молодости зрелость и умудренность. Всегда улыбчивый, с развивающейся при ходьбе копной кудрявых волос он походил на мечтательного музыканта или повернутого на науке ученого, смотря под каким углом взглянуть. Однако, несмотря на внешнюю доброжелательность, друзей у Мэя не было. Их давно заменил телескоп, звёздная карта, бесконечное количество научной литературы и ещё кое-что, его маленькое хобби, разбавляющее со временем опресневшую одинокую жизнь. В целом, он мог назвать себя счастливым человеком. Выйдя из душа, Брайан поставил чайник и взглянул на большие настенные часы, с удовлетворением отметив, что до начала рабочего дня целых два часа. Он никогда не опаздывал.

***

Огромная железная вешалка с оглушающим грохотом упала на пол. Роджер зажмурился, прикусив язык и тревожно оглянулся. Он стоял посреди прихожей и трясущимися руками сжимал так и не убранную в шкаф куртку с ярким принтом, проклиная собственную неосторожность и дурацкую вешалку, своим грохотом перебудившую весь дом. Разуваясь, Роджер уже было облегчённо выдохнул, подумав, что, скорее всего, никого не разбудил, как вдруг дверь спальни медленно приоткрылась, и в проёме показалось уставшее лицо матери. — Где, черт возьми, тебя носило до шести утра? — голос звучал подозрительно спокойной, и Роджеру почему-то стало стыдно. Наконец, он разулся и смерил мать извинительным взглядом. — Я был на работе, там, в пабе через дорогу. Помнишь, я говорил на прошлой неделе? Сегодня поставили ночную смену и… Роджер понял, что его не слушают, когда наткнулся на безжизненный взгляд. Она прошла на кухню и через минуту оттуда потянулась тонкая ниточка сигаретного дыма. Он вдруг почувствовал, что устал настолько, что, кажется, не способен самостоятельно передвигаться. Хотелось есть. Ещё больше хотелось спать. Но нужно было собираться. До начала пар меньше двух часов, а прогулов у него и так было достаточно. От мысли, что его могут исключить по спине пробежал неприятный холодок. Этого ещё не хватало. В последнее время Роджер часто приходил к осознанию, что дни смешались в бесконечно вязкую серую массу. Одинаковые и давящие, они затаскивали в серый водоворот, состоящий из скучных пар, столиков дешёвого паба, где он работал, пьяных посетителей, за которыми разве что порой интересно было наблюдать. Роджер даже придумал собственную классификацию. Компании, которые приходили в районе 5-6 вечера были шумными и улыбчивыми. За ними тянулся шлейф того самого предвкушаемого и ещё не растраченного веселья. Роджер всегда с особым рвением и любопытством обслуживал такие столики, жадно вдыхая пары беззаботного праздника. Он лучезарно улыбался и флиртовал с миловидными девушками, а иногда даже с дамами постарше. Те, разумеется, были в восторге от донельзя обаятельного большеглазого официанта и, конечно же, не скупились на чаевые. А Роджер чувствовал себя мальчишкой, стоящим на морозе, прижав нос к витрине кондитерской и жадно вдыхая запах свежей выпечки, мечтая о кусочке какой-нибудь пряной сладости. Когда они уходили, он погружался в воспоминания об отце, который так неосторожно показал ему тот самый счастливый мир с весельем, праздником, сладостями и свежей выпечкой. Отец отвёз на море, когда Роджеру было 10. Отец подарил первую пластинку битлов и научил играть на ударных. Около двух месяцев назад, вернувшись под утро домой, захмелевший и улыбающийся, Роджер потянулся к вешалке, чтобы повесить пальто и уткнулся в безвольно свисающие ноги в бардовых штанах. Отец повесился в кладовке, так и оставив его одного с забывшейся в алкогольном тумане матерью, счетами и воспоминаниями о море, битлах, ударных и выпечке. Когда весёлые компании уходили, наступало время парочек. Их Роджер не особенно жаловал. В это время помещение окутывала нежная поволока смущённых улыбок и искусственных смешков. Он подавал им мороженое и дешёвое вино. Когда они уходили, зал погружался в табачный дым и угнетающей обстановкой всё больше напоминал Роджеру его собственную квартиру, в которую он два месяца назад переехал с матерью. Это было время тех самых отчаявшихся, которые сидели до самого закрытия, дома их никто никогда не ждал, и Роджер порой задумывался, а был ли у них вообще дом? В такие моменты он переставал жалеть себя. Вот они, им ещё хуже. Сидят и топят горе в дешёвом пойле, чертят на рундуках в туалете дороги разбавленной наркоты. А у него был дом, семья, пусть и такая, но всё же семья. И мысли наполняли трепетные юношеские грёзы о великом будущем. Он обязательно станет кем-то великим. Он будет играть в какой-нибудь до безобразия популярной группе. Обязательно на ударных. Нужно только немножечко потерпеть и всё обязательно будет хорошо. Вынырнув из раздумий, Роджер взглянул на часы: половина седьмого. Несмотря на усталость, он решил, что этим утром изо всех сил постарается не опоздать. Быстро переодевшись, он закинул в сумку учебники и, на ходу обуваясь, выскочил на лестничную клетку с такой скоростью, что не заметил открывающейся соседской двери. Уткнувшись носом в цветастый шарф, Роджер поймал себя на мысли, что стоит так уже несколько секунд, не в силах выйти из тёплого облака и вдыхая волнующий аромат чьего-то до безобразия приятного одеколона. На мгновение ему показалось, что от незнакомца пахло теми самыми пряностями из кондитерской, в которую мальчишкой он так мечтал заглянуть хоть одним глазком. Захотелось прикрыть глаза и зарыться носом в мягкую шерстяную ткань, но вместо этого Роджер отскочил как ошпаренный, бормоча извинения и вдруг наткнулся на внимательные ореховые глаза напротив. Незнакомец был выше примерно на голову, и Роджер невольно заскользил взглядом по его худой фигуре. Стоящий перед ним молодой мужчина был одет в темно-синее пальто. Он слегка сутулился, наверное, из-за роста. Взгляд прошёлся по строгим чертам лица и задержался на пушистой шапке чёрных кудрей. Роджер снова мысленно одернул себя. Нельзя, нельзя так пялиться на незнакомца. И тут он увидел, как тонкие губы напротив растянулись в слегка застенчивой улыбке. Роджер почувствовал, что сердце запнулось, а затем застучало где-то в ушах. Воздух будто разом выкачали из грудной клетки, и забавная мысль о том, что, быть может, подобное ощущают люди во время шоковой терапии стремительно коснулась сознания и также быстро улетучилась, потому что незнакомец вдруг заговорил с ним, протягивая руку в приветственном жесте. — Привет, извини, я думал, здесь никто не живет. Мы, выходит, соседи? Меня Брайан зовут. Брайан Мэй. Брайан представлялся так официально, что Роджер мгновенно выпрямился и поспешно пожал протянутую руку. — Роджер Тейлор. Да, выходит, соседи, –он поймал себя на мысли, что глупо улыбается, по-девчачьи хлопая ресницами и поспешно отвёл глаза, – извини, я спешу, приятно было познакомиться. Роджер ретировался так быстро, что, оказавшись на улице, вдруг засомневался, а не привиделся ли ему этот кудрявый космический Брайан, почему-то вызывающий ассоциации с бледным месяцем на небосводе. Роджер любил смотреть на луну. Он помотал головой, будто пытаясь избавиться от тёплого наваждения и прижал ладони к пылающим щекам. Бра-а-айан. Роджер зажмурился и даже остановился, чтобы протянуть это имя ещё раз, перекатывая на языке как карамельную конфету снова и снова, пока за деревьями не показалась автобусная остановка.