The rains of Kensington

POV Роджер Сидя в модерновом кресле-качалке, я сумеречную, из-под приоткрытых век наблюдая за густеющем небом. Я сижу ближе к стене, у камина, который теперь вполне сносно наполняет необставленную гостиную хлипким уютом. Кресло тихонько поскрипывает, методично раскачиваясь подо мной. В какой-то момент от мерных движений начинает кружиться голова. Тогда я останавливаюсь, плавно опуская на пол босые ноги. Становится прохладно и я, поёжившись, подгибаю закоченевшие пальцы. Из коридора доносится тихое шуршание, а следом лёгкое движение открывающейся двери на смазанных петлях. Сегодня Доминик непривычно осторожна. Она подходит тихо и торопливо, мягко ступая по свежему линолеуму. — Не хочешь надеть тапочки? — низкий голос впрочем всё также бодро шелестит, привычно руша застоявшуюся заунывность. Я нежно улыбаюсь, довольно щурясь и резво разворачиваюсь к ней. Говорят, в комнате меняется атмосфера, когда туда заходит прекрасная женщина. И вправду. — Да, пожалуй, стоило бы. Спустя минуту она возвращается с парой тёплых домашних чунь, и я, торопливо ёжась, с удовольствием засовываю в них замёрзшие ступни. Потом я снова, зубасто улыбаясь, поворачиваюсь к моей женщине, корча довольную гримасу. Она привычным движением ерошит мою пергедрольную шевелюру, изящно присаживаясь на ручку кресла, и достаёт у меня из кармана смятую пачку сигарет. — Ты же не куришь в комнате, — я с удивлением прослеживаю как она плавным движением достаёт потрёпанную папиросу. — Ладно тебе бодриться, — тихо бросает Доминик, и я, потупившись, отворачиваюсь. — Двадцать лет уже сегодня, представляешь? — я тоже закуриваю, закашливаясь. Дым лезет в глаза. В комнате становится совсем неуютно, — надо открыть окно. Доминик трясёт вороной шевелюрой, отгоняя серые клубы, и я на секунду вновь допускаю мысль о том, что иногда она неуловимо, но для меня так явственно и очевидно напоминает его. Я открываю окно и чуть высовываюсь, подставляя голову под мелко моросящие капли апрельского дождя. В голове снова привычно и словно невзначай проносятся события двадцатилетней давности. Туманно, размыто, словно едва различимые позывные из прошлой жизни. Мозг благосклонно стёр большую часть воспоминаний о тех днях, словно окунув меня в анестетик. Впрочем, как ни странно, тот, самый последний для меня прежнего день я запомнил в деталях. Фредди Меркьюри погиб, так и не успев прикончить меня. Джон выстрелил в него со спины, тем самым спася мне жизнь. Брайана не стало в ту же минуту — мгновенная смерть от прямого попадания в сердце. Меркьюри не промахнулся. С того самого момента я совсем ничего не помню. Джон рассказывал, что я несколько дней пролежал в отключке, а после провёл три недели в Кенсингтонском госпитале. Дикон навещал меня каждый день. Так, в полной тишине он часами сидел напротив, положив ногу на ногу и невозмутимо отслеживая редкие движения мышц моего лица. Позже, вспоминая, он отмечал, что эти визиты походили на своеобразную молчаливую исповедь, во время которой каждый из нас тихо, по-своему отпевал своё горе. Ещё несколько лет мы совсем не общались и, как ни странно, за это время я сделал гораздо больше, чем ожидал. Лелея отголоски оборвавшегося счастья, я поселился в квартире Брайана на Логан-Плейс, где на несколько месяцев полностью закрылся от внешнего мира, оборвав связи с оставшимися родственниками и друзьями. Я жил там, бережно храня всё, что так незатейливо, но кропотливо когда-то было им создано. Я не переставлял его мебель, не покупал в квартиру новых вещей, не менял постельное бельё и даже носил одежду, которую он оставил в шкафу в надежде на возвращение. В попытках чем-то занять себя я добрался до его небольшой библиотеки и вдруг, удивляясь самому себе в короткий срок прочитал всё от первого до последнего корешка. Какое-то время я не совсем осознавал, что делать с образовавшейся в голове мешаниной, состоящей из научных терминов и романтических сюжетов. (я снова дивился противоречивости его натуры). А потом, пронзаемый неземным вдохновением, надолго засел за письменным столом. Я писал, почти не поднимая головы. Писал о себе, о нём, чаще о нём, конечно, провозгласив сочинительство спасительной терапией против отчаяния. Заполняя отсутствие Брайана строками будущих песен. Ночами я слушал его пластинки: Битлз, Лед Зеппелин, чаще Пинк Флойд, при этом ни на минуту не забывая, чей именно это подарок. Мне было всё равно. Как-то раз, бренча на его старой расстроенной гитаре, я наиграл мелодию, заставившую меня, наконец, покинуть свой хрупкий склеп. Я вышел из дома, прихватив с собой письмена, и отправился на поиски музыки. Так на свет родилась «The Cross». Сначала всё складывалось как я и мечтал: мы быстро набирали популярность, хотя с коллегами я до сих пор поддерживаю в основном рабочие отношения. Они хорошие ребята, правда, много старше меня. Клейтон — гитарист. Виртуоз, настоящий профессионал и просто весёлый парень; Питер играет на басу, а столь желанную в юности роль барабанщика я решительно и бескомпромиссно передал своей «правой руке», Джошу. С ним я познакомился раньше, чем с остальными. Мы быстро нашли общий язык, из-за чего в последствии он поддержал моё стремление играть тогда уже стремительно покидающий былые позиции тяжёлый рок. Первый альбом получился мрачноватым, так как был полностью написан мной ещё до формирования группы. Честно говоря, душу выворачивать было страшно, да ещё и отдавать на суд широкой публике. Думаешь постоянно — не зря ли, выгорит или нет? Оказалось, не зря. Спустя несколько лет, ближе к концу 80-х я стал совсем рок-н-рольщиком: наркотики, клубы и сомнительные связи в какой-то момент поставили мою жизнь на долгую паузу беспросветности. В то время мне часто снился Брайан, он разговаривал со мной не открывая рта, мне даже казалось, будто я сам говорю себе всё это. Быть может, так оно и было, но тогда я гнал его прочь, глотал снотворное, лишь бы выкорчевать, наконец, из себя засевший в подкорке образ. Каждый раз я пытался дотронуться до него, и каждый раз какие-то неведомые силы во мне неистово сопротивлялись этому желанию. А он только хмурился и покачивал смоляной гривой. После этого жеста я всегда просыпался. В какой-то момент мне даже стало казаться, что он до сих пор жив. И я был уверен, что во что бы то ни стало должен его найти. Я снова закрылся в квартире, завесившись плотными шторами от окружающей действительности, снова начавшей казаться мне совершенно бессмысленной. А спустя какое-то время вдруг решил вернуться туда, куда сам себе много раз клялся не возвращаться, в Ноттинг-Хилл. Там всё было совсем как прежде. Меня встретил Джон. Прямо как тогда, 10 лет назад, он был совершенно спокоен и, казалось, ни капли не удивлён. Всё та же тёплая улыбка, хитрый взгляд, да пушистые каштановые локоны, правда теперь уже слегка подёрнутые сединой. Мы тогда проговорили часов 6 без остановки, не помню уже о чём, но точно знаю, что тот день положил начало крепкой братской дружбе. В Ноттинг-Хилле я нашёл и любовь. Доминик тогда вышла встречать меня тоже прежняя: с той же задорной улыбкой на смуглом лице, с тем же сверкающим взглядом, в том же простеньком светлом фартуке и со слезами на глазах. Она трепала меня за остриженные волосы и плакала, а я думал лишь о том, что наконец-то, впервые за столько лет снова дышу полной грудью. Мы поженились там же буквально через несколько дней, в мой день рождения. Мне исполнилось 30. Позже я отвёз её в свой новый особняк в пригороде Лондона, подальше от лишних глаз и ушей. Мы до сих пор редко появляемся вместе на светских мероприятиях, хотя моя драгоценная супруга не из робкого остатка. Она умная и юморная, вечно несущая с собой флёр мальчишеского бунтарства и экзотической сексуальности. Через год эта женщина подарила мне первенца — Феликса, а ещё через два — красавицу Рори. Иногда я думаю о том, как бы сложилась моя жизнь, если бы Брайана никогда не существовало. Ответа на этот вопрос я до сих пор не нашёл. Да и незачем оно. *** Я стою на пологой тропинке напротив небольшого деревянного дома, прикрывая лицо от палящего полуденного солнца и прислушиваясь к доносящимся словно издалека звонким детским смешкам. Подойдя ближе, я обнаруживаю, две удобно расположившиеся на крыльце фигуры. Одна, тонкая и долговязая, вторая — детская, много меньше. Я тут же делаю ещё несколько шагов, с удивлением замечая, что старший стрижёт ребёнку волосы. — Брай? — зову тихо, наощупь, будто боясь спугнуть. Мужчина тут же поднимает на меня тёплый взгляд, позволяя, наконец, рассмотреть до боли знакомые черты. — Посмотри, совсем лохматый стал, прямо как ты в юности, — вдруг с мягким смешком замечает Брайан. Его пышные чёрные кудри сейчас кажутся ещё объёмнее и почти полностью закрывают бледные щёки. Он одет точно так же, как в то утро, когда мы встретились в первый раз: синее широкое пальто и длинный цветастый шарф. — Сейчас лето, Брай. Неужели тебе не жарко в шубе? — насмешливо спрашиваю я, оглядывая его с ног до головы. Ответа на язвительную реплику я не получаю. — Ну вот, готово! — улыбается он, убирая большие железные ножницы и легонько похлопывая мальчика по плечам. Феликс тут же бежит ко мне, в два шага преодолевая короткое расстояние между нами и с разбегу утыкается мокрым носом в мою ногу. Я легко подхватываю его на руки, с интересом рассматривая новую стрижку, а когда, наконец, поднимаю голову, с сожалением обнаруживаю перед собой лишь пустующее крыльцо, да покрытую остриженными белокурыми локонами деревянную табуретку. Через секунду, спасительно сомкнув саднящие веки, я просыпаюсь.