Краш

Юнги увидел ЕГО в метро. Случайно. Просто затекла шея. Просто повернул голову. Просто проследил взглядом вдоль пустого прохода между пустых же сидений. И понял, что сукаблять. Что вот. Всё. Нахуй. Даже вжопунахуй сукаблять я хочу в окно выйти из этого хуевагона на полном ходу с моста в ночь. ОН был красивый как сука. ОН был такой красивый, мать его, что Юнги сразу как-то умер изнутри — хотя был свято уверен последние 15 лет, что и так мёртв. Но это пол-беды. Хуже то, что Юнги понял — никакой он, Юнги, не натурал, которому просто остопиздело; никакой не би, которому чисто похер; никакой не "люблю эксперименты, но мне чисто лень сейчас"; а самый он, Юнги, что ни на есть стопроцентный гей. То есть гомик. Иначе — пидарас. Понял. Принял. Осознал. От этой последней откровенной мысли стало Юнги как-то морозно. И как-то его даже повело. Хорошо, что он сейчас сидит, иначе бы упал. А так нормально: сидит, смотрит перед собой, качается в такт ходу поезда, слушает грохот и пустоту. И ухом, левым, в котором был бы наушник, если б не сломался, — левым ухом смотрит на НЕГО. ОН был как тварь. Как уебаться. Как я застрелю тебя лишь бы ты мой потому что ты только мой. Юнги думал исключительно матом исключительно всегда. Потому что только так можно было описать его плоскую, тупую, бессмысленную, безымянную... эм... реальность. Жизнью это не называлось. Он где-то там родился, где-то там учился, потом снова учился, потом учился и работал, потом опять работал, потом дальше работал, потом... Офис, комп, с утра до ночи рылом в монитор: типа он кодер, типа он Нео какой сраный, ебёт Матрицу часами, днями... годами; а потом вышел за кофе, огляделся — а это Матрица его ебёт. По пятницам он бухал. По субботам спал. По воскресеньям готовился к смерти (хотя уже мёртвый) в утро понедельника... Всё это в его постоянно думающей голове описывалось только нецензурно. А когда подступило долбучее утро четверга, когда завтра-пятница-дэдлайн, Юнги встал в 5:00, вышел в 6:00, сел в вагон в 6:30, в 6:40 у него заболела шея, в 6:40:05 он подумал "Да ёб твою мать!", мотнул головой, кинул взгляд влево — и к 6:40:08 был уже гей. Труп гея. ОН стоял у дверей (правый борт по ходу поезда, где двери открываться не будут), прислонившись правым плечом к боковой стойке сидения, на котором сидел Юнги. Между ними было четыре пустых места, а вообще в вагоне было до хера пустых мест. Но есть такие люди, которые никогда не садятся. Не хотят расслабляться, или пачкать одежду, или вскакивать, уступая немощным, или им недалеко ехать... Юнги не знал, где ОН вошёл в вагон. Не знал, был ли ОН там, когда вошёл сам Юнги. Единственное, что Юнги знал, — он встретил Божество. Иди Дьявола. Ангела Смерти. Ангел Смерти ничего не делал, ОН просто был, и этого хватило — за три секунды, наповал, всмятку. ОН влюбил в себя маленького, щупленького, страшненького, тупенького, задроченного Юнги — и даже не знал об этом. Юнги полулежал на сидении, гнил изнутри и смотрел, как за окном напротив проносятся едва различимые во тьме тоннеля кабели подземных коммуникаций. Ему хотелось размазаться об эти кабели, стать такой же полосой, сперва кровавой и мокрой, с ошмётками, а потом едва заметной, стирающейся и сходящей на нет. Юнги хотел выпилить себя из этой Вселенной куда-то туда, где нет ЕГО. Потому что в этой Вселенной ОН есть — и ОН Юнги не принадлежит. Потому что давайте уже откровенно, давайте впервые за двадцать пять лет жизни честно: Юнги полный абсолютный никто. И звать его никак. И что ему дали диплом, взяли на работу, платят не так чтобы гроши и не скрывая опасаются, что он уйдёт к конкурентам, — это херня всё. Хуйня. Говно сраное. Потому что — ну а что это может быть, кроме говна, если Юнги сидит вот тут в этом говёном вагоне, едет делать этот говёный проект, а его жизнь, его дыхание, его свет стоит в говёных десяти метрах слева, весь такой гладкий, в кашемировом сером пальто, с модельной стрижкой и, сукаблять, мать его, с укладкой — стоит там в десяти метрах слева... чужой. Не для Юнги. Потому что ОН, сукаблять... ОН, ёбтвоювпиздунахуй... Мёртвый гей-однолюб Юнги пялился в окно напротив и ни хуя не хотел видеть ЕГО отражение. Так не хотел, что выдрал бы себе зенки, если б нашёл силы пошевелить хотя бы пальцем. Но он не может. Он — тело. Он разлагается, он урод, он не нужен никому, и хуй бы с каждым, кому Юнги не нужен, потому что самому Юнги нужен только тот, кто его уничтожил. ОН. Ой, да влюблялся Юнги сто раз уже... Ну, два раза, точнее. И второй раз это даже было сильно. Он даже думал, чтобы, может, руки там на себя наложить или что, потому что она была замужем, а он весь такой Нео, а что телом не очень — так это его индивидуальная фишечка. И раз она не понимает, значит дура, а раз дура, то и нахер пошла. Ибо нехер. Тогда его отпустило, самоубиваться он передумал и даже надираться больше обычного не стал. Ну и в парня он один раз типа тоже. Как бы втрескался. И конкретно так пересрал, когда ему сон с этим чуваком приснился. Прямо таки такой себе сон, 18+. Но потом Юнги проснулся, в душе поторчал в холодном, после душа то, что со вчерашнего оставалось, внутрь принял, голову в режим "трезвый расчёт" (ха-ха-ха) привёл и всё обдумал. И надумал, что чувак тот сильно на девку одну похож, которая ему в школе нравилась (и не шпыняла его, как другие), плюс у Юнги секса давно не было, плюс Юнги во сне был сверху, а кто сверху, тот альфа-самец, а не гей никакой... Вагон тряхнуло на стрелке, и Персональная Смерть Мина Юнги непроизвольно качнулся вперёд и схватился рукой за поручень. Какая у НЕГО была рука! Какое, блять, произведение, мать его, искусства! Как, ебанаврот, ОН сжал этот долбучий поручень... и как бы мог сжать что-нибудь у Юнги! Что угодно, Господи! Умоляю, что угодно! Не надо даже эту фигню, которую членом-то только уролог и мог бы назвать. Не надо до этого опускаться. Сожми моё горло, пока не раздавишь. Шею сзади, загривок — сломай нахер. Вцепись мне в плечи, ведь это плечи же, хотя они, наверное, худее чем твои запястья... Возьми меня за руки... Возьми меня... Юнги поймал себя на том, что может, оказывается, совершать какие-то телодвижения. Во всяком случае, может глотать. Он проглотил невесть откуда заполнившую рот слюну. Его, оказывается, тоже неслабо тряхануло на стрелке, он почти съехал с сидения. И окончательно съехал с катушек. Потому что когда Юнги непроизвольно оттолкнулся ногами и запихнул себя подальше от края, поближе к спинке сидения, он в отражении на стекле в окне напротив поймал на себе взгляд своего... ВСЕГО. Его ВСЁ улыбался. Юнги показалось — бред, конечно, но что взять с сумасшедшего мёртвого гея, который безнадёжно до Адовых пределов влюблён, — Юнги показалось, что его ВСЁ улыбается немного виновато, будто просит прощения за свою неуклюжесть. Будто подбадривает Юнги за схожую неуклюжесть. Будто у них что-то общее. Что-то между ними, что не разделяет, а объединяет. Будто они вместе. Вдвоём. Ты и я. Мы. Не чьи-то чужие мы, которые просто случайно здесь и сейчас. Нет. МЫ друг друга. Навечно. Юнги говорил, что умер? Ну так в тот раз было неправда. Умер он сейчас... У НЕГО была самая милая, добрая, самая... (блядь я не знаю спасите меня!!!) ... очаровательная улыбка на планете Земля со всем её сраным золотым миллиардом и ещё несколькими помоечными миллиардами гуманоидов, ныне живущих. У НЕГО было столько таких невообразимых ямочек на щеках и на подбородке, и это ЕГО рельефное божественное лицо с высокими скулами стало таким ещё более рельефным, и эти ЕГО круглые огромные глаза почти спрятались за складками век... Безнадёжно мёртвый, до соплей влюблённый гей Мин Юнги ничегошеньки не мог сделать ни с собой, ни вообще. Кто-то другой, с кем они были не знакомы, взял мышцы лица Мина Юнги и сложил на лице Мина Юнги улыбку. Юнги не знал, как выглядит сейчас. Не хотел знать. Боялся. Тупо зассал. Потому что ОН смотрел Юнги в глаза через отражение в стекле напротив, и никакого Юнги не было больше. Он закончился в тот момент, когда поймал чужой взгляд. Взгляд "МЫ друг друга". — Лучше, наверное, присесть. Глупо было бы навернуться и сломать шею накануне пятницы. Юнги говорил, что умер? Ну так тот раз не считается. А вот сейчас... Когда его называли ленивым котом за повадки и полусонное выражение лица — это они лохи. Если он кот, то лишь потому, что у него девять жизней. То есть, как иначе можно столько раз умереть за одно утро? Голос у НЕГО был ангельский. Как, блять, музыка. Не то чтобы Юнги ждал у НЕГО какого-то другого голоса, тембра, интонаций, акцента на худой конец, заикания, шепелявости — и был внезапно поражён естественным совершенством. Ни фига такого. У Юнги в черепной коробке вообще нечем было думать аккурат с того момента, как стукнуло 6:40:08 утра четверга в полупустом вагоне метро. Но когда он услышал этот голос... Если бы Юнги мог, он бы закричал. Но он не мог. Он — всё, что было Мином Юнги к настоящему времени, — просто растворился в ничто... Мёртвый гей Мин Юнги, влюблённый до крика и стёртый из этой Вселенной, ничего не мог поделать, и очередной кот, какой-то из девяти, который жил там внутри за него, снова улыбнулся его губами. И, ссыкливая тварь, повернул голову Юнги налево. И, лохматая блохастая тряпка, глазами Юнги посмотрел в глаза ЕМУ. У НЕГО были пронзительно чёрные глаза, которые искрились, и блестели, и сияли, и слепили, потому что это долбаное, мать его, чёрное солнце. Космос. Кот-камикадзе, подумал Юнги отсутствующим мозгом. Покойся с миром. Кто там следующий из прайда, выходи... Сколько они ехали, Юнги не запомнил. ОН сел с краю, отвернулся и опустил глаза. Сцепил в замок свои прекрасные, божественные руки и замер. Будь это просто какой-нибудь случайный пассажир, Юнги забыл бы такого навеки за один миг. Но ЕГО как забудешь? Они ехали к точке расставания. Зачем ты себе, Мин Юнги?.. А хорошо, что у нас бизнес-мазафака-центр — это сраный бывший заводской корпус. Фасад подрихтовали, а со двора страшен, как моя жизнь: голый кирпич и ржавые коммуникации. Приеду в офис, пойду в курилку, выломаю замок, выйду на пожарную лестницу и прыгну вниз. Тринадцатый этаж, хули. Как знал, когда туда въезжали. Как знал. Это не потому, что я не хочу без НЕГО. Это потому, что без НЕГО я больше не смогу. Сейчас ОН выйдет — и всё... Поезд снова стало раскачивать, потом явственно послышался шум тормозов: они подъезжали к станции. ОН... (да сука какой же красивый Боженьки за что?!) ... словно очнулся, расцепил сложенные в замок руки, опёрся о свои колени поднимаясь и схватился за поручень над головой. Высокий. Широкие плечи. Полы пальто распахнулись, и в отражении на стекле теперь видно простой чёрный джемпер и чёрные брюки. Какое у НЕГО, должно быть, тело. Мне ничего не надо от тебя, кроме ТЕБЯ. Я сделаю что угодно. Я сделаю. Не оставляй меня. Не уходи. Коммуникатор над дверями щёлкнул, и мелодичный голос диктора... (да куда тебе утырыш до НЕГО с твоим карканьем!) ... объявил станцию. Старый матёрый кот, который сейчас упавлял трупом несчастного, безнадёжно втрескавшегося Мина Юнги, дал команду мышцам: это наша, встаём, выходим. Юнги встал на автопилоте. Покачнулся. Двинул к двери. Встал. Рядом. С НИМ. Юнги — он мелкий вообще. Узкоплечий, худой. Нео. Но не тот, который с Тринити и Морфеусом, а тот, который в коконе плюхается в физрастворе и соплях. Ну кого ты обманываешь? Ну зачем ты ловишь ЕГО взгляд в отражении на стекле? Ты хочешь, чтобы ОН был твоим? А сам ты — для него ли? Ты. Вот такой. Юнги — он вообще не самый умный, если вдуматься. Но если хорошо вдуматься, Юнги ни разу не дурак. Нет. Я не для НЕГО. Но Боже, мне так хочется. Хотя бы однажды. Хотя бы один раз. Дышать. Станция такая-то. Переход туда-то, выход в город сюда-то. Бла-бла, все дела. Выход из вагонов слева по ходу поезда. Уважаемые пассажиры, держитесь за поручни. Состав замедляет ход, но день ли сегодня такой, или машинист такой, или Юнги такой упырёнок с его-то счастьем — а тормозной путь рассчитан на отъебись. Они сначала тормозят плавно так, потом типа снова подразгоняются, но немного чересчур, так что второй раз тормозят гораздо резче — и как-то внезапно. ОН стоит чуть левее и держится за поручень левой рукой. Юнги стоит чуть правее и ни за что не держится. А хули ему держаться? Пока так стоит, расставив ноги на ширину плеч (ну уж каких есть), он типа уверенный в себе мужчина. А если возьмётся за поручень над головой... Потянется к поручню... Да ладно, все и так понимают, что на кассе в супермаркете он показывает паспорт, иначе пиво не продадут. Мелкая собачка весь век щенок. Они бы вышли в эти двери вместе, рядом, плечом к плечу: ОН там, где откроется левая створка, Юнги — где правая. Но тормоз. Тормоз в кабине машиниста и тормоз в конструкции подвижного состава. И физика. И инерция. И Юнги, лёгкого, как клок кошачьей шерсти, швыряет вправо, по ходу поезда. Юнги так и улетел бы дальше по проходу, да ещё, зацепившись ногой за край ближайшего сидения, покатился кубарем, тряпичной куклой, пьяным учеником, которого за неуспеваемость отчислил такой же пьяный мастер... Но тут ЕГО рука хватает Юнги за левое плечо. Хватает прямо как железные тиски. Намертво. Синяк точно будет. И, наверное, я вывихну сустав. Да и хуй бы с ним. Можешь даже сломать. Только держи меня. Не разжимай пальцы. Не выпускай. Молю. ОН не отпускает. ОН перехватывает Юнги поперёк корпуса — как только сумел подскочить и не грохнуться? — и когда состав останавливается и двери открываются, ОН буквально выволакивает Юнги на платформу. Ещё рано. Ещё никого вокруг. Завода больше нет, рабочих нет. Офисы. И планктон. Эти проснутся позже. А сейчас тут только редкие индивиды. Мелкие неудачники из сферы услуг — и жуткий неудачник Мин Юнги, программист. И ОН. ОН ослабляет хватку... (Божечки неужели? неужели ОН обнимал меня сейчас? не верю мы разбились я в Раю) ... но продолжает придерживать Юнги за плечо. Это больше не железная хватка. Это как... Юнги не понимает... Как будто боится убрать руку. Или не хочет. Или не может. Я всё сделаю. Всё, что ты попросишь. Только. Не. Отпускай. Юнги не помнил, сколько они ехали. И не понимал, сколько стояли на платформе. Это не могло длиться дольше минуты — следующего поезда даже слышно не было вдали. — Кажется, утро не задалось, — произнёс ОН своим ангельским голосом. — Может, по чашке кофе? Тут "Старбакс" рядом, они рано открываются. Юнги знал, что сошёл с ума. А ещё он решил сегодня прыгнуть с тринадцатого на асфальт. То есть терять ему было нечего. — Пошли, — выговорил он механически. — Кстати, меня Чонгук зовут, — сказал ОН. — Я Юнги, — ответил Юнги. Чонгук сделал шаг вперёд, опуская руку, освобождая плечо из захвата, и... — Не отпускай, — почти прошептал Юнги. Горло сжалось в болезненном спазме. — Я не хочу... без тебя. Никогда больше. И сделал страшное: шагнул ближе и сам схватил Чонгука за руку — как смог, как получилось, почти за локоть. Сгрёб в кулак мягкую ткань рукава пальто. Глаза Чонгука стали огромными, но прочитать их выражение Юнги не смог бы, особенно сейчас, когда его собственные глаза будто заволокло пеленой. Юнги разжал кулак, провёл ладонью вниз — рукав пальто, резинка тонкого джемпера, рука Чонгука, такая горячая, такая... "МЫ друг друга"... Их пальцы переплелись, чтобы больше не размыкаться. Из метро Юнги вышел, крепко держа Чонгука за руку. Впервые за двадцать пять лет — живой.