По осколкам разбитой души

Вещи, которые я никому не могу показать, Переполняют мою голову. Я заблудился в мире, Где даже ошибок нет. Мало кто знает, но Вэй Ину, старшему адепту ордена Юн Мен Цзян, приемному сыну Цзян Фенмяня, главы ордена, очень больно. Больно слышать насмешливые и неосторожные слова адептов, невольно воспринимая их близко к сердцу, намного ближе, чем надо; больно осознавать, что в этой семье, — а ведь им всем невольно приходится играть роли, чтобы выполнять привычные обязанности, показывать всем, что всё хорошо, семья счастлива, правда, счастлива только на людях. Вэй Ин с первых дней своего появления в одном из главенствующих орденов понял, что ему тут не рады. Мадам Юй, кажется, была изначально против ещё одного ребенка, тем более неродного, дядя Цзян, вероятно, видел в мальчике черты его покойной матери, поэтому так хорошо относился. А-Чэн с первых же дней шисюна возненавидел, потому что родительского внимания ему и так почти не доставалось, а теперь появился ребенок, представляющий серьезного конкурента. А-Чэна если и брал отец на руки, то он не помнит даже, когда сие чудо случилось, а А-Сяня любили, кажется, больше него. Что может сделать маленький мальчик, явно обделенный вниманием со стороны отца и матери, когда начинает завидовать? Правильно — затаить обиду. А-Ли, старшая сестра, шицзе Вэй Ина, кажется, была единственной, кто действительно его любил. Цзян Яньли, сама по себе мягкая и добрая, любила всех, грела обоих братьев своим вниманием, прямо как лучик солнца, а может, и само Солнце в человеческом обличии. И Вэй Ин доверял ей, как никому другому. Так было с детства, ведь улыбающиеся люди казались действительно бескорыстными. У него не было никаких оснований не верить в бескорыстие шицзе. Он уважал её, ведь понимал, как иногда тяжело удерживать на лице натянутую улыбку, да ещё так, чтобы никто не помнил. Вэй Ин в силу подросткового возраста считал, что на него, по большому счёту, всем плевать, однако, не мог позволить себе такую роскошь, как проявлять истинные эмоции. Эмоции были. И их было слишком много, настолько, что старший адепт нередко ломался под их гнетом, скрывался вдали ото всех и просто…плакал. Плакал, потому что устал выслушивать вечные ссоры и скандалы приёмных родителей. Плакал, потому что скучал по своей семье, единственным воспоминанием о которой служила красная ленточка и видение двух улыбчивых людей, которые вели его по заснеженной дороге. Плакал, потому что сил скрывать тщетно подавляемый крик уже не было, и оставалось только закусывать губу, чтобы не кричать. Вэй Ин не хотел, чтобы за него кто-то волновался. К пятнадцати годам у него более-менее наладились отношения с Цзян Чэном, он смирился с тем, что мадам Юй его уже точно не полюбит, а поэтому даже расстраиваться почти что перестал. С дядей Цзяном у него отношения изначально сложились теплые. Лет до восьми мальчик жил в неведении и думал, что ему просто помогли, однако, во время очередной ссоры мадам Юй в сердцах накричала на них обоих — на Вэй Ина за очередную проделку, на Цзян Фенмяня за то, что «подбирать этого ребенка, даже если он — сын твоих друзей, было ошибкой!» Окончательно мир начал рушиться в тринадцать лет. А-Сяню со своим темпераментом было очень нелегко держать всё в себе, как это могла спокойно сделать А-Ли. Не выдерживая давления со стороны, постоянных ссор с приемной матерью, недопонимания с шиди и насмешек адептов, Вэй Ин упустил момент, когда принялся резать свои руки мечом. Первый раз это случилось из-за крупной ссоры по неосторожности: оружие в дрожащих руках представляло опасность, особенно, будучи острозаточенным… Он утирает предательски скатывающиеся с лица слёзы, сильнее сжимая в руках рукоять Суйбяня. Он им докажет. Он добьется своего. — Ему просто везёт с памятью. — Да, как можно быть таким недалеким и знать весь материал? Адепты Юн Мена спокойно шептались за его спиной, а в лицо улыбались и шутили. Вэй Ин раньше считал их друзьями, однако, прогуливаясь вечером в одиночку, услышал в свой адрес много «хорошего», после чего уровень доверия людям вновь пошатнулся. Везет с памятью? Он просто ночами заучивал всë, что требовалось знать, потому что хотел доказать всему миру(и себе тоже), что может быть лучшим. Заставить весь мир (и себя) забыть о своём происхождении. Сделать всё, чтобы дядя Цзян ни разу не пожалел о том, что взял его в свой орден — такие были цели А-Сяня, который шутил, не переставая, дерзил и не позволял печали завладеть разумом. Вот только сейчас эта сторона личности осталась в прошлом, а все мысли погрязли в апатии. Меч случайно выскальзывает из рук, задевая остриём руку, из которой начинает хлестать кровь нескончаемым потоком. Вэй Ин почему-то не чувствует боль, просто смотрит на свои окровавленные руки, борясь с навязчивым желанием её смыть, но не может сдвинуться. Зрелище так успокаивает. Кровь стекает медленно, ритмично. И эта идиллия могла бы продолжаться, наверное, бесконечно, если бы Вэй Ин не обратил внимание на то, что серые одежды запачканы ало-красной жидкостью, которую будет весьма проблематично оттереть, если дать ей засохнуть. Второй раз произошел, когда Цзян Чэн в порыве гнева выдал что-то про то, что его «брат» имеет права здесь находиться; что то, что отец нашел его, было чистой случайностью. Для Вэй Ина одна мысль о происхождении была губительна. Нет, он ни капли не жалел о том, что родился на свет и не ненавидел своих родителей, только вот разговоры о том, что ему не место в ордене Юн Мен Цзян причиняли почти физическую боль, сжигающую изнутри. — Без тебя всем было бы намного лучше, — отдавались голоса приемной матери и приемного брата в голове подростка, когда он вновь заносил меч для удара. Мысль об этом пришла спонтанно: Вэй Ин не хотел ранить или убивать себя, просто терпение уже достигло своего апогея, из-за чего все эмоции, все несказанные слова могли вырваться наружу. Ему не хотелось затевать новый спор, даже отстаивать себя не хотелось. Он просто утопил большинство своих желаний в пустоте, где не было места ни упрекам, ни радостями, ничему. Для А-Сяня внутренний мир всегда представлялся белым пятном, из которого нельзя было выбраться. Может, это было как-то связано с воспоминаниями о родителях и нескончаемой дорогой, заметëнной снегом? Когда кровь вновь хлынула из поврежденной руки, оставляя достаточно большой порез, Вэй Ин услышал чьи-то неспешные шаги и в страхе оглянулся. Если это мадам Юй, ему точно не поздоровится. Хотя, она, может быть, и рада была, если бы непутевый ученик свел счеты с жизнью. Он оставил эти мысли на потом, а сейчас помутневшим из-за ранения взглядом рассматривал хрупкую фигуру, остановившуюся напротив него и прикрывшую рот ладонью от ужаса. Это была Цзян Яньли, самый понимающий для А-Сяня человек, образ которого он готов был вечность боготворить. Именно шицзе успокаивала его в детстве после ссор. Именно ей он доверял свои страхи и не боялся показывать слезы. Именно ради неё держался и врал, что всё хорошо, когда боль разрывала на куски. Никто не знает, что Вэй Ин был слишком ранимым человеком. Чтобы задеть, было достаточно сказать одно плохое слово в его адрес. В детстве это раздражало, а потом он привык, смирился и попытался ужиться с мыслью, что здесь его не примут; что здесь он всегда чужим будет, даже если станет примером для подражания для всех адептов. Они всё равно будут считать, что ему всего лишь повезло с памятью, но не будут знать ни о чем: ни о бессонных ночам, ни о нервных срывах. Так будет лучше. Наверное. Цзян Яньли была старше на два года, но она понимала Вэй Ина, как никто другой. Понимала не потому что пережила это на собственном опыте — в Юн Мене её любили, да и она отвечала взаимностью. Понимала, потому что стремилась понять, жила чувствами других и не хотела мириться с мыслью о несправедливости и осознанием чужой боли. Вот только именно ей по закону подлости пришлось стать невольной свидетельницей такой сцены, от которой у А-Сяня появилось навязчивое желание исчезнуть, раствориться, оказаться рядом с мадам Юй, когда та в гневе, получить наказание, лишь бы сейчас не смотреть в светло-карие глаза, наполненные грустью и тревогой за него. — А-Сянь, ты… — голос девушки предательски дрожал, но Вэй Ин всё же дал ей осмотреть свою руку, двигать которой было нестерпимо больно, — зачем ты это делаешь, глупый А-Сянь? Неужели ты думаешь, что твоя боль кому-то так нужна? Никто не заслуживает того, чтоб ты так страдал! — Шицзе, я не думал причинять себе боль, я случайно порезался о Суйбянь, — Вэй Ин натянул на лицо привычную улыбку, но вот только она получилась скорее вымученной, чем искренней: улыбаться в такой ситуации, когда вся рука была окровавлена, а порезы красовались около вен, мест, в которые он мог бы попасть и моментально умереть, не смог бы даже мазохист, — видишь? Я сейчас залечу её духовными силами. У меня же хорошее золотое ядро. И мне совсем не больно, ну правда ни капельки! — Думаешь, я не понимаю? Думаешь, я не вижу? А-Сянь, ты можешь скрыть всё, что угодно, но только не от меня! — он никогда не слышал столько возмущения в голосе старшей сестры, — даже если у тебя не было намерения себя ранить, ты бы сейчас не улыбался так! А-Ли умела читать людей по глазам, и Вэй Ин прекрасно это знал. Серые глаза, несмотря на свой оттенок, обычно ничего не выражающий, вобрали в себя все негативные эмоции, всю грусть, боль и тревогу. Одним словом — всë, что он когда-либо испытывал, сейчас вылилось наружу в судорожные рыдания. А-Ли нежно обнимала его, не заботясь о том, что кровь может запачкать и её нежно-розовые одежды. Когда она наконец заговорила, в её голосе было столько нежности, сколько было бы, наверное, достаться, чтобы заполнить всю душевную пустоту Вэй Ина, скажи эти слова мадам Юй, или услышь он их от матери неведомым способом: — А-Сянь, я понимаю тебя, я не держу на тебя зла за то, что ты молчишь о своей боли. Но я, как старшая сестра, волнуюсь за тебя, как-никак. Пожалуйста, если тебе плохо, если тебе больно и грустно — обращайся ко мне, а не режь свои руки, даже если духовные силы залечат твои раны. — Хорошо… — только и смог выдавить он, отстраняясь и передавая нужную энергию на поврежденные места, чтобы травмы затянулись, как можно скорее. Всё немыслимым образом растёрто в мелкую крошку. Это феномен, когда «мир» состоит только из видимых глазу вещей. Интересно, смогу ли я раскрыть его истинную суть? После её слов тогда стало легче. Вэй Ину было достаточно знать, что есть кто-то, кто готов его поддержать, вот только от селфхарма его это не спасло. Наоборот, самоповреждение стало спасением, утешением, а подросток просто научился скрываться и залечивать раны быстрее. Цзян Яньли ничего не сказала мадам Юй и дяде Цзяну о том случае, и Вэй Ин был очень ей благодарен. Однако, правда всё же всплыла наружу, спустя два года после того, как его случайно застала шицзе. Ничего не предвещало беды ровно до вечера. Вэй Ин с Цзян Чэном обсуждали возможность поехать на обучение в Гу Су и сошлись на том, что если обучаться там — то вдвоём. Мадам Юй ничего им пока не говорила на этот счёт, лишь велела тренироваться и вновь ругала сына за то, что он так и не превзошёл своего названного брата. Подобные высказывания в адрес обоих уже не было редкостью, не задевало так сильно. Однако, когда наступил вечер, Вэй Ин неспешным шагом прогуливался вокруг пристани, забыв, что дядя Цзян должен был скоро вернуться из поездки в соседний орден. Никого поблизости не было, небольшие волны, если их так можно назвать, плавно поднимались и опускались. Вэй Ин зачарованно смотрел на морскую гладь, потому что делать больше, в принципе, нечего. Вымученно улыбнувшись самому себе, он решил сделать вид, что тренируется, хоть это и звучало глупо — солнце вот-вот садилось за горизонт. Он больше не мог терпеть. Все эти улыбки, осознание того, что тебя не воспринимают всерьёз, фальшь в голосах адептов, что над ним смеются за спиной — он так устал от всего этого, невыносимо устал, настолько, что свести счеты с жизнью казалось лучшим вариантом. «Без тебя было гораздо спокойнее»  «Ты — позор нашей семьи, в любой момент можешь навлечь на нашу семью большую беду!» «Ему просто везет с памятью» Глаза наполняются слезами, когда перед глазами возникают навязчивые видения: вот он, маленький ребенок в лохмотьях, бежит от собак в надежде спастись от их преследования; вот мадам Юй ударяет его Цзыдянем за очередную проделку; вот маленький А-Чэн говорит, что не хочет играть с ним, а А-Ли успокаивает их обоих. Прекратите, прекратите, прекратите… Вэй Ин готов нанести удар, который, согласно расчетам, должен стать последним. Но не может. Не успевает, потому что рукоять Суйбяня вовремя перехватывает чья-то рука. Из-за парализовавшего страха Вэй Ин не может разглядеть фигуру перед собой, тут же поднимаясь на ноги. И только когда зрение возвращается, он может видеть обеспокоенное лицо дяди Цзяна, всё ещё не убирающего руку. Оставаясь запертыми как секрет, Даже видимые глазу вещи являются для меня поддельным шоу, Как обратная сторона правды.