По осколкам разбитой души

Я хочу быть лишённым чувств, но при этом хочу быть обнятым. Море, в котором растворилось даже моё одиночество, Остаётся безмолвным. Именно то самое происшествие послужило тем, что как только орден Гу Су Лань сообщил о наборе адептов, Вэй Ина с Цзян Чэном отправили туда. Если Цзян Фенмянь и не скрывал волнений по поводу психического состояния своего приемного сына, мадам Юй оставалось лишь заявить обоим юношам, что первому адепту ордена Юн Мен Цзян и собственному сыну нечего «прохлаждаться без дела.» —…и ничего более, — твердым голосом сказала она, бросив на мужа предупреждающий взгляд. Вероятно, она тоже знала о том, что Вэй Ин случайно встретил Цзян Фенмяня, когда нервы в очередной раз сдали, но молчала об этом, как молчала шицзе, скорее всего разрывающаяся между желанием помочь своему брату и сохранять данное ему обещание никому не говорить. Он так думал, потому что, когда они с Цзян Чэном нашли её около пристани и сообщили о скором отправлении в Гу Су, в глазах Цзян Яньли промелькнуло облегчение. — Не доведите никого до нервного срыва. Ох, я бы посмотрела на вас послушных, — с улыбкой на лице проговорила она, — надеюсь, что вам помогут. — Помогут в чем? — озадаченно спросил Цзян Чэн, переводя непонимающий взгляд с сестры на шисюна. — Набраться новых знаний, конечно же, — быстро поняла ошибку девушка, но Вэй Ин понял, что она косвенно, но всё же имела в виду. — Конечно, мы же не подведем наш орден, — пообещал он, растягивая губы в привычной улыбке. — После одного сосуда «Улыбки Императора» ты об этом и не вспомнишь, — ухмыльнулся шиди, и юноши переключились на обсуждение чудного напитка, который изготавливали только в Облачных Глубинах. В такие минуты Вэй Ин действительно чувствовал себя счастливым: у него была иллюзия семьи. Иллюзия — это потому что он понимал, что среди них он лишний. Возможно, это всё из-за влияния мадам Юй, которая с детства свободолюбивого мальчика с солнечной улыбкой невзлюбила, а может, он сам накручивал себя. Но на семейных праздниках, даже среди адептов, за спиной говорящих неосторожные слова в его адрес, А-Сянь понимал, что останется для них чужим. Однако, эти люди всё равно стали его семьей. Как бы не недолюбливали. Что бы про него не говорили. — Убирайся отсюда! Я не хочу жить тобой в одной комнате! — Но шиди, дядя Цзян сказал мне идти к тебе… — Убирайся прочь! Из-за тебя я лишился своих собак! Вэй Ин улыбался, делал вид, что всё забыл, притворялся, что даже не злился, но на самом деле в душе кипела буря невысказанных когда-то эмоций, становясь всё сильнее, разрушая с первого взгляда прочную оболочку, заставляла его по ночам переосмысливать не самые лучшие периоды жизни. На улице, однозначно, было ужаснее. В памяти юноши даже спустя почти десять лет сохранились дни, когда ему приходилось спасаться от собак, которые были в два раза больше и вот-вот норовили загрызть малыша до смерти. Когда ему приходилось тайком воровать хлеб, потому что никто бы не помог голодному ребенку, брошенному на произвол судьбы. Он пытался согреться в своих лохмотьях, разорванной одежде, скрыться от злых людей, что так его ненавидели и пытались наказать, если замечали пропажу хлеба. Никто не пытался помочь. Ему оставалось лишь плакать от безысходности. Разумеется, после всего пережитого, Юн Мен казался раем. Пусть даже мадам Юй его так и не признала и при любом удобном случае была не против побить Цзыдянем так, что потом всё тело словно разрывалось на кусочки. Пусть даже адепты до сих пор считали, что у него всего лишь хорошая память, а дуракам везёт. Пусть даже Цзян Чэн не сразу принял его в семью, но принял же. Вэй Ин не мог, не имел права взваливать на единственного человека, кто стремился ему помочь, кто стремился понять, на А-Ли, всю свою боль. Запереть её глубоко внутри, улыбаться, жить, не обращая на неё внимания было лучшим вариантом. Но действительно ли? — А-Сянь, что ты делаешь? — удивленный взгляд дяди скользит по окровавленной руке, которую юноша бы просто перевязал, придя в свою комнату, надёжно скрыв раны под рукавами одежды. Юноша сам виноват в том, что от неосторожности порезался — опустил всё же рукоять меча, а в дрожащих руках удержать его было весьма проблематично. И этот порез не был сейчас нужным. Ни для того, чтобы умереть, ни для того, чтобы просто облегчить моральную боль, заменив её на физическую. — Дядя Цзян, я…это всё случайно! Я совершенно случайно порезался, честно, — Вэй Ин закрывает лицо руками, а плечи предательски дрожат, как и всё тело под влиянием буреломных эмоций, которые гложут изнутри, — это не то…не то, о чём Вы подумали… Голос постепенно приобретает истеричные нотки, рыдания, который он сдерживал столь долгое время, не решаясь пустить слезу даже в свой комнате, в одиночестве, опасаясь своей паранойи. И сейчас всё это вылилось наружу, оставляя на лице мокрые дорожки от слёз. — А-Сянь, скажи честно… Ты сейчас хотел убить себя? Голос дяди звучит как всегда спокойно, однако, Вэй Ин слышит тревожные нотки в нём. Раны кровоточили, потому что он ослабил хватку, и меч прошелся по тонкой коже. А ведь он должен был быть умереть. Этот удар должен был стать последним, а его тело бы нашли около реки, омывающей холодный труп. Не эстетично ли? — Не притворяйтесь, так действительно было бы лучше! Почему Вы остановили меня, дядя Цзян? Почему не позволили это сделать? Есть ли смысл жить, когда все меня ненавидят? Мадам Юй будет только рада, если я наконец умру. Остальные адепты тоже, они ни во что меня не ставят! Я и так, и так остаюсь всего лишь сыном слуги! Почему Вы так беспокоитесь обо мне? — громче, чем обычно, кричит он, не скрывая уже ничего: ни своих переживаний, ни слез, ни дрожи в голове, — почему Вы так заботитесь обо мне… Цзян Фенмянь опускается рядом с ним, заставляя легким движением руки положить меч на землю, чтобы Вэй Ин уж точно не смог вновь навредить себе, а после — обнимая совсем так же, как в детстве, когда маленького А-Сяня мучили кошмары после пережитого на улице, страхи перед собаками и тем, что в Юн Мене его не примут. Именно тогда появились задатки небольшой социофобии, проявляющейся только внутренне. Вэй Ину уже шестнадцать, а он всё ещё неохотно заводит новые знакомства. Нет, правильнее сказать, его сердце совсем не жаждет общения в больших компаниях, но почему-то язык, помимо воли, начинает быстро болтать всякую чепуху и располагать людей к себе. У юноши действительно были сильные внутренние конфликты и разногласия между избитым «надо делать» и «я этого не хочу». Он старался всем помочь. Старался быть для кого-нибудь опорой. Он был готов защитить каждого и понять каждого. Но в итоге беззащитным и непонятым оказался он сам. — Кто наплел тебе эту ерунду, А-Сянь? Мы все правда дорожим тобой. Я помогу тебе, если тебя кто-то недопонимает, ты только скажи. Вэй Ин не помнил своего отца, но объятья дяди почему-то так напоминали отцовские, хоть он их забыл. И что он мог сказать? Что не понимает сам себя? Что привычка резать руки так и осталась с тринадцати лет? Что покончить с собой здесь и сейчас было бы лучшим вариантом? Посмотрите, как старший адепт ордена Юн Мен Цзян на самом деле жалок. Посмотрите, как он склоняет свою голову и глотает слезы, пусть они всё равно стекают по щекам, пусть от них каждый выдох сопровождается нестерпимой болью. Посмотрите, как он едва сдерживает крик, искусав губы в кровь. Любуйтесь этим прекрасным зрелищем, олицетворяющим падение человека, которого считали искусным заклинателем и которому пророчили великое будущее. — Это и правда… Было ошибкой… Принять меня в Юн Мен… — шепчет он, не понимая сам суть своих слов. Браво, Вэй Ин. Конечно, сделай сейчас только хуже. Почему бы и нет? — Здесь ничего не было ошибкой. А-Сянь, ты не хуже меня понимаешь, что я не мог поступить иначе. Утри слёзы. У тебя есть дом, у тебя есть семья и люди, которые тобой восхищаются и которые готовы помочь тебе, — произносит глава ордена, своей рукой гладя его по голове, — ты не можешь так просто взять и умереть. Хорошо? Вэй Ин кивает, чувствуя, как предательски дрожат руки, которые он старается сжать в замок. Действительно. Кто ему разрешил думать о смерти? Правильно, никто. Всё прекрасно. Все просто превосходно. Он будет влачить своё бесполезное существование дальше. — Спасибо, дядя Цзян. Я всё понял, — с вымученной улыбкой на лице отвечает юноша, поднимаясь с земли и немного пошатываясь от боли в руке. Пусть вихрь моих резонирующих воспоминаний нарушит ход времени, Чтобы я ухватился за конец лжи и наконец-то пробудился от неё! В ордене Гу Су Лань действительно красиво так, как описывают. Вэй Ина слегка раздражает белый цвет, в который облачены все адепты этого ордена, но ничего не поделаешь, таковы порядки. Здесь всё не как в Юн Мене: везде не шум, а тишина, редко прерывающаяся из-за чьих-то приглушенных голосов, все ведут себя так почтительно и вежливо, насколько это возможно. Вэй Ин почти не слушает милую болтовню Не Хуайсана, их с Цзян Чэном общего товарища, смысл чьих слов, вероятно, состоит из новой коллекции вееров. Он приглядывается ко всему происходящему, но так и не замечает ничего, что могло бы вызвать ложные подозрения, ничего, что могло бы скрасить скуку и вселенскую тоску после окончания занятий. Вэй Ин смотрит прямо на Цзинь Цзысюаня, окружённого толпой каких-то адептов, которых он не знает, презрительно фыркает и отворачивается. Ему этот самовлюбленный павлин не нравится, да и Цзян Чэну тоже, не нравится настолько, что им обоим от осознания того, за кого придется выйти замуж шицзе становится почти физически больно. А-Ли действительно достойна лучшего, достойна большего, чем какой-то павлин. И всё же она им этого не скажет, а продолжит добродушно улыбаться, повторяя, что всё «стерпится-слюбится». Вэй Ин, безусловно, знает причину этой улыбки. И понимает шицзе лучше, чем кто-либо. А сейчас он едва останавливает себя от желания как следует вмазать этому нагло улыбающемуся адепту по лицу. — Эй, Вэй-сюн, а что ты думаешь? — выводит его из раздумий голос Хуайсана, который, кажется, вспомнил, что они с Цзян Чэном не одни. — Насчет чего? — упустивший всю суть диалога Вэй Ин теперь полностью переключается на друзей. Шиди обреченно вздыхает, закатывая глаза, наследник ордена Цин Хе Не, кажется, даже не обижается, лишь прикрывает лицо веером — неизменная привычка, — и начинает заново. — Ты знаешь про Двух Нефритов ордена Гу Су Лань? — Конечно, знаю, — тема для разговора становится всё интересней, — найдите человека, который не слышал! В чем суть-то? — Как можно вообще ходить с каменным лицом? Я не представляю. Сколько же надо трудиться, чтобы почти достичь бессмертия? — Хуайсан на своей волне продолжает нести какую-то ахинею про идеальность и вечную жизнь, что является наградой за более чем примерное поведение человека при жизни. Вэй Ин слушает, но не до конца вслушивается. Порезы на руках заросли с помощью использованных духовных сил, да и заросли бы без них, ведь прошел месяц после той памятной и нежеланной встречи. Он так и не рассказал Цзян Чэну, почему именно его отправили с ним, да и не расскажет, наверное, никогда. Ведь Вэй Ин уже не раз видел ревность, то и дело мелькающую в глазах брата, когда дядя Цзян хвалил именно его. Не родного сына, а всего лишь «сына слуги». Мадам Юй часто возмущалась по этому поводу, и юноши никогда не затрагивали эти темы наедине. — Кто-то до сих пор ещё видит смысл в бессмертии? — усмехается Цзян Чэн, по привычке сложив руки на груди и переводя скучающий взгляд с одного приятеля на другого. — Такая жизнь не будет иметь никакого смысла, — поддакивает Вэй Ин. — Тогда у меня будет время… — задумчиво протягивает Не Хуайсан и тут же одергивает себя, — да, наверное, вы правы. Адепты ордена Юн Мен Цзян переглядываются с некоторым удивлением, но тут же забывают об этом, снова затрагивая нейтральные темы. *** После первого занятия, где на удивление никто из них не отличился, учитель с̶т̶а̶р̶и̶к̶ Лань зачем-то подзывает Вэй Ина к себе сразу же после урока. Цзян Чэн с Не Хуайсаном ободряюще бросают на него взгляды и чуть ли не последними выходят из класса, наверное, мысленно похоронив. Вэй Ин и правда же ничего плохого не сделал! Его учили, что первым делом надо произвести хорошее впечатление, поэтому он высидел занятие как самый наипримернейший ученик среди всех заклинателей, разве что перекинулся парочкой слов с Цзян Чэном, но разве это считается? Нет, скорее всего, дело в другом. У него на душе кошки не скребут, а точат свои острые когти, оставляя жгучие царапины. Даже для Вэй Ина две минуты молчания — та ещё пытка. Рядом с учителем стоит как раз-таки тот самый второй нефрит, о котором они говорили накануне. Юноша пытается прочитать хоть какую-то эмоцию в бесстрастном взгляде золотистых глаз, но терпит провал. Взгляд учителя Ланя эмоции выражает. Точнее, кажется, в нем одна эмоция — возмущение и безмолвный (ну или не совсем) упор. Вэй Ин старается держаться как можно спокойнее, потому что два холодных взгляда, смотрящие на него — это слишком. — Так зачем Вы меня позвали? — сохраняя почтение в голосе, спрашивает он, склоняя голову в почтительном жесте. — Вэй Ин. Я знаю о ситуации, которая произошла с тобой. Только из-за моего безграничного уважения к главе ордена Юн Мен Цзян я согласился на это. С завтрашнего дня ты не будешь присутствовать на первых двух уроках, а вместо этого, — учитель более мягко, если этот взгляд, брошенный на лучшего ученика, можно считать мягким, кивнул Лань Чжаню и продолжил, — Ванцзи. Доверяю его тебе. — Я понял, дядя, — адепт повторяет жест Вэй Ина, который тем временем поднимает голову, в панике глядя на обоих. И что это значит? Он доверял дяде, а тот… Точно. Цзян Фенмянь сделал это специально. Но чего они все добиваются? — Так что я должен буду делать в это время? — спрашивает Вэй Ин, справляясь с первым приступом тревоги. — Лечиться, — коротко и ясно отвечает Лань Цижэнь, выходя из кабинета и явно давая понять, что на этом разговор закончен. Лечиться? Вэй Ину всё страшнее и страшнее оставаться тут. Лань Чжань сверлит его своим ледяным взглядом, и от этого неуютно вдвойне. Он, конечно, знает, что надо обращаться к людям, тем более, практически незнакомым, по-вежливому, но его это мало волнует. Особенно сейчас. Лань Ванцзи не говорит ни слова, даже когда они остаются одни. И Вэй Ин, неловко смеясь, первым выбегает из кабинета, сразу очутившись на улице. Каждое утро вместо двух уроков с ним? Да так и с ума сойти можно. — Вэй-сюн, ты живой! — к нему тут же подбегают адепты, видимо, тоже беспокоившиеся. — Что он тебе сказал? — спрашивает Цзян Чэн с интересом, смешанным с небольшим страхом в голосе. — Ничего особенного. Заметил бумажку, которая упала с парты и отчитывал, — как можно непринужденно отвечает Вэй Ин, надеясь, что никто не услышит маленькую ложь. Он пока не решил, стоит ли говорить. Нет, конечно. Пусть остаются в неведении, но то, почему первый адепт ордена Юн Мен Цзян пропускает первые два урока каждый день, вызовет много расспросов. — Всего лишь? — с облегчением спрашивает Хуайсан. — Да. Здесь все до ужаса аккуратные, за одну бумажку… — страдальчески закидывает голову к небу Вэй Ин. Врать в Облачных Глубинах запрещено, и его, в принципе, это совершенно не волнует. «С завтрашнего дня» отдается в ушах, оставляя мучаться в неизвестности. Море, в котором растворилось даже моё одиночество, остаётся безмолвным. Эта ограниченная свобода ведёт только к бессмысленным преступлениям.