По осколкам разбитой души

(Посмотрев на эти руки, окрашенные алым, Ты наконец-то осознаешь глупость, которую сам совершил, Этот грех, который признаешь своей ошибкой, И каково это — заливаться безудержными слезами?)

— А-Сянь, почему ты ничего не говоришь? Тебе не следует так бояться матушку. Она не желает тебе вреда на самом деле. Она очень любит нас всех. — Это не так, шицзе! Она меня ненавидит! Она… Прикосновения Цзян Яньли такие мягкие, успокаивающие, её рука, которая сейчас нежно гладит маленького А-Сяня по голове, её голос, её жесты… Вэй Ин глотает слёзы и обиду. Глотал. До недавнего времени. А теперь всё вырвалось наружу, в безудержные рыдания у неё на руках. Права была мадам Юй. Никому он в этой жизни не нужен. Она говорила всё правильно. Он — лишь сын слуги. Ему никогда не добиться того, чего бы он хотел. Его существование не имеет смысла. Лучше бы он умер тогда. Вместе с родителями. Зачем продолжать эту бессмысленную череду мучений? — Успокойся. А-Сянь, в этой жизни ничего не происходит случайно. Уверена, матушка не таит на тебя зла. Она хочет, чтобы ты стал сильнее. Стал сильнее? И для этого она постоянно напоминает ему, что он ни на что не годен? — Если ты жив, А-Сянь, если твоя жизнь всё ещё не наполнена смыслом — так найди этот смысл. Ты помнишь девиз Юн Мена? «Стремись достичь невозможного», так ведь? В этом мире всё ещё остались люди, для которых ты важен, которым ты нужен. Пожалуйста, не думай плохо о себе. И правда успокаивает. У Цзян Яньли от природы мягкий и спокойный голос, несмотря на то, что внутри ей, наверное, очень больно. Больно видеть, как родные люди ссорятся. Больно наблюдать за тем, как на маленького А-Сяня за спиной нагоняют слухов. Больно осознавать, что родители могли бы помириться, если бы поговорили в спокойной обстановке и поняли друг друга. Но им, кажется, легче носить стальные маски, не пропускающие эмоций, кроме улыбки или гнева. Будто бы им комфортно постоянно перерекаться. А самое больное — это то, что она, А-Ли, ничего с этим сделать не может. Она только обнимает плачущего А-Сяня и пытается ему помочь — как может помочь старшая сестра, шицзе, друг, в какой-то степени наставница. Родной человек в конце-концов. — Хочешь, я помогу тебе научиться красиво улыбаться? — Зачем? — У тебя красивая улыбка. Пусть её не сломят слезы. И она учит. Показывает А-Сяню, как надо улыбаться, придумывает сказки про то, что улыбка — самое прекрасное, что есть у человека. Цзян Яньли прекрасно понимает, что тем самым ломает его мировоззрение, прививая своё, но тем не менее — это её долг, как старшей сестры — помогать младшим. Ты сам поймешь, когда настанет время, А-Сянь. Ты поймешь, что улыбаться — это не показывать свою слабость и уверять других в собственной силе. Ты осознаешь, что всё было не зря. Ты найдешь человека, который разделит с тобой твои печали и тревоги. И в этот момент осознаешь, как я была права. Цзян Яньли задаётся вопросом: правильно ли она делает? Но у неё просто нет другого выхода. Ей больно. Невыносимо больно смотреть на ежедневные стороны и то, как матушка пугает А-Сяня за слишком бурное проявление чувств. Со временем он учится улыбаться её улыбкой. Цзян Яньли гордится своим шиди. Немного даже гордиться собой. Она защитила его — косвенно, но защитила. Осколки разбитой души одной улыбкой не соберëшь. Но она будет пытаться. Цзян Яньли именно этого боится — что душа Вэй Ина распадется на кусочки. И пусть она имеет весьма скудные познания в заклинательстве — это страшно. И Вэй Ин со временем понимает. Улыбаться входит в привычку. Вошло бы и без помощи шицзе — она помогла ему сделать улыбку более естественной. Они даже чем-то похожи. Вэй Ин всё тот же неугомонный ученик, первый адепт Юн Мена. Но что-то в нем кардинально меняется. И никто — даже он сам — не может объяснить, что. Когда на руках появляются первые порезы, ссадины приятно жжёт, Вэй Ин смотрит неожиданно пустым взглядом на кровь, капающую с рук. Его рождение было ошибкой. Шицзе была права, когда говорила ему, что если смысла в ней нет, то его надо найти. Но где искать и зачем. Вэй Ин потерялся. Опять. Снова. Стоило ему потеряться среди холодных, заметенных снегом улиц, то и дело спотыкался о злых и жестоких людей, ему пришлось выдумать друга, чтобы не сойти с ума. В Юн Мене у него были друзья. Да и можно ли было назвать их друзьями? Они перешептывались за его спиной, они пускали слухи, они смеялись над ним. Всю жизнь Вэй Ин то и делал, что пытался не замечать такого отношения к себе. Закрывал глаза на многое, потому что так было легче. Придумывал себе мир фантазий и иллюзорную защиту в виде семьи, которая семьёй называлась лишь формально. А был ли в этом смысл? Вновь анализируя происходящее, он готов был поклясться, что в детстве единственной мечтой служил побег из Юн Мена. Неважно, куда и зачем. Хоть обратно. А лучше — в никуда. Умереть. Только слова А-Ли придавали ему хоть какой-то стимул жить. Найти смысл. Отыскать его — в человеке, в оттачивании каких-нибудь искусств до совершенства, в подчинении Тьмы, к которому он стремился столь долгое время. Точнее, это было всего лишь недостижимой мечтой. Всего лишь… Вэй Ин хотел быть принятым хотя бы в своей семье. Желание любить и быть любимым разгоралось в нем всё сильнее и сильнее, как бы странно это не звучало. По ночам ему снился тот же безликий друг, который обнимал его и уверял, что всё будет хорошо. Снились родители, которые отрешенно стояли в стороне и ничего не говорили. В последнее время Вэй Ину казалось, что лучше бы он вообще не засыпал. Даже во сне не удавалось полностью забыться и расслабиться. Не считая дней, когда вылазки за «Улыбкой Императора» оканчивались успехом. Даже алкоголь — и тот не действовал. Вэй Ин сохранял трезвый рассудок, разве что начинал задумываться о глубоком и по привычке сыпать соль на раны, вспоминая первые годы в Юн Мене. Непереносимо хотелось домой. К шицзе. Шицзе скоро выйдет замуж, и если этот павлин Цзысюань не сделает её самой счастливой девушкой на свете, ему придётся горько пожалеть об этом, а потом высадить для Яньли сад из лотосов собственными незапачканными ручками. Хотелось вновь к иллюзии семьи и к адептам. Некоторые всё же не пускали слухи, так ведь? И все равно с ними было просто… В Гу Су он теряет счёт времени. Сколько недель прошло? Скорее всего, один месяц. Один месяц с того дня, когда они с Цзян Чэном прибыли сюда. И с того момента, как вместо первых двух уроков Вэй Ину приходилось слушать умиротворяющую игру на гуцине. Нет, это было далеко не плохо. Ему нравилось наблюдать за тем, как пальцы Лань Чжаня касаются струн, которые кажутся почти что прозрачными при лунном свете. Нравилось слушать эту дивную мелодию и погружаться в неё. Именно тогда Вэй Ину удавалось забыться. Ненадолго, правда, но всё же. И постепенно заживали старые раны, а новые оставлять смысла уже не было. Кажется, пребывание в Гу Су всё же пошло ему на пользу. Но ещё больше первого адепта Юн Мена волновало одно обстоятельство. После последнего разговора Лань Чжань не пытался заговорить с ним. Вэй Ин пытался начать диалог самостоятельно, но получилось слишком неловко, а ответы всегда были однообразными. Думаешь, я нашёл человека, который хорошо повлиял на меня в прошлом и собираюсь оставить идею узнать его получше? Ха-ха, наивно с твоей стороны так обо мне думать. Вэй Ин по своей натуре такой — вцепится — и не отдерешь. Его цель, смысл, за который он так отчаянно хватался, балансируя на тонкой грани между жизнью и смертью. Когда ему приходилось хоть ненадолго, но находить причину доживать до завтрашнего дня, он хватался за неё, как тонущий хватается за ветку в надежде, что она его спасёт от быстрого течения. Доверие, словно ветвь, вещь хрупкая. Может и обломиться. А может и остаться целой и невредимой. — Лань Чжань, почему ты игнорируешь меня? Я что-то сделал не так? Ну же, Лань Чжань. Посмотри на меня. Ты видишь меня? Я здесь. Почему ты не говоришь со мной? — А-Сянь, я здесь. Я всегда буду рядом. Даже если ты меня не видишь и не ощущаешь моих прикосновений. Посмотри на меня. Я очень люблю тебя, мой маленький А-Сянь, — звенит в ушах материнский голос из тех же самых снов. Будто они способны передавать реальность, заставлять по утрам подавлять всхлипы и душевную боль, унимающуюся только при звуке гуциня. Способны. — Ты хотел о чём-то поговорить? — спрашивает Лань Чжань. Вэй Ин даже немного удивляется — в этот раз он ответил не привычным «мгм», а целым вопросительным предложением. Надо же. — Да, — начинает он, но тут же встречается с мягким взглядом Первого Нефрита. Какая ирония. Они оба не заметили, что дошли до назначенного места, пока обдумывали, что сказать друг другу. Теперь им оставалось только неуверенно переглядываться — если бы Вэй Ин рассказал кому-нибудь о том, что на лице Лань Ванцзи может застыть шокированное выражение, ему бы никто не поверил. — Полагаю, вам всё же лучше поговорить вдвоём, — прерывает воцарившееся между ними тремя молчание Лань Сичэнь, не скрывая легкой улыбки на лице. — Брат… — почти отчаянно приговаривает Ванцзи. — Это будет немного эффективнее. Я ждал, когда же вы наконец-то поговорите друг с другом, — успокаивает их обоих Первый Нефрит, — знаете, намного проще было с самого начала оставить вас вдвоём. Вам есть, что сказать друг другу. Я уверен.

(Пойми же: Глаза нам даны, чтобы заметить друг друга. Голос нам дан, чтобы передать свои чувства. Руки нам даны, чтобы связать себя с тем, кто нам дорог.)

Лань Чжань не умел выражать свои эмоции ни через слова, ни через прикосновения. Лишь гуцинь. Пара грустных мелодий, осколки резких слов в разорванной струне и прочие мелочи, которые никто не заметит — вот всё, на что он был способен. Как бы его не называли человеком, почти достигшим бессмертия. Человеком, достигшего совершенства, верха человеческих идеалов. Каким бы великолепным он не был в их глазах, Лань Чжань считал себя жалким. Не может признаться тому, кого так любит. Не может взять его руку, аккуратно, не задевая шрамы, повязать на нее лобную ленту. Не может поцеловать этого человека и сделать его своим. Не может даже предположить, когда всё это началось и когда при виде Вэй Ина сердце начало биться чаще, словно кто-то нарочно ускорил пульс. Они — две противоположности, что вряд ли когда-то пересекутся. «Смирись, Лань Чжань. Нам не по пути.» — именно на такие слова он рассчитывает, признавшись? У них в запасе ещё год учёбы в Гу Су. Может быть, он наберётся смелости и признается. Может быть, он пустит всё на самотек. Как же противно. Он, кого считали непостижимым идеалом, на кого равнялись, кого превозносили чуть ли не до уровня Богов, оказался простым обрезанным рукавом. Ха-ха, смешно. Смешная ситуация вышла. Если кто-то узнает — не поверит, либо к безупречным качествам припишет ещё тонкое чувство юмора. Лань Чжань думает, что Вэй Ин до такого уровня не опустился и не опустится никогда. Им, занимающим почти первые места в списке самых красивых молодых мужчин в мире заклинателей, вполне себе ненормально — любить человека своего пола. Им найдут достойную пару для продолжения рода. В знаменитых орденах редко женятся по любви. Пример этому — мать и отец. Мать до конца своих дней сидела одна в изолированной от всех комнате, даже с родными сыновьями виделась пару раз в год. И все считали, что всё было прекрасно. Что таким образом всё было нормально. Он даже о её смерти последним узнал. Лань Чжань чертовски сильно боится. Боится собственных чувств. Боится остаться отвергнутым. Боится, что от него отвернутся. Сильным людям же тоже нужна поддержка. Оставаясь наедине с Вэй Ином, он не знает, что делать. Молчит. Молчит, внимательным взглядом золотистых глаз изучая выражение лица собеседника. У Вэй Ина такое прекрасное лицо. Такие изящные кисти рук, на которых еле-еле заметен порез. Движения — даже они прекрасны. Лань Чжань теряет себя, растворяется в сюрреалистичном счастье со своим возлюбленным. Но он никогда ему не скажет. Тем более — сейчас. — Лань Чжань. Почему ты тогда помог мне? Лань Чжань мало помнил матушку — она умерла, когда он был ещё ребенком. Но в память отчётливо запали слова: «стремись помочь людям. В этой жизни всё возвращается бумерангом». Забавно, что он вспомнил это только сейчас. Юноша не помнит их первую встречу. Вернее помнил, но смутно. Не мог точно сказать, что им двигало, когда он отдавал игрушку мальчику в разорванной одежде. На них ложился первый снег. Наверное, ему будет холодно — только эта мысль до сих пор крутилась в голове. А-Чжань быстро позабыл о той встрече. А-Сянь — нет. И теперь они сидят рядом, сверля друг друга глазами, отливающими серым и золотистым оттенком. Вэй Ин вновь первым прерывает молчание, спрашивая резко утихшим голосом: — Ты не хочешь об этом говорить? — Это было время, когда мать ещё была жива. Мне тяжело вспоминать об этом. Вэй Ин его понимает. Очень хорошо понимает. Тема с умершими родителями ему как никому другому знакома. И поэтому Вэй Ин с легкостью может представить себе всю боль, которую переносит Лань Чжань, пытаясь что-либо вспомнить. Хоть в чём-то они квиты. — Недавно ты заметил меня, когда я гулял по Гу Су позже девяти вечера. И ты ничего не сказал мне, не начал преследовать меня. Но я уверен, что ты меня видел и нарочно пошёл в другую сторону! Зачем ты сделал это? Боялся, что и тебе влетит, если кто-нибудь узнает? — Нет. — Тогда почему же? — продолжает раздражать его Вэй Ин. …потому что я люблю тебя… — Я не видел тебя, — врёт Лань Чжань, и это первое, что приходит ему на ум. — Врать в Облачных Глубинах запрещено, — с усмешкой парирует Вэй Ин, выучивший это правило и проверив его на собственном опыте. Дергает за ниточки, как искусный кукловод, заставляя во всем признаться. — Допустим, это был я. Тебе так важно это? — прямо спрашивает Лань Чжань. — Да, — Вэй Ин кивает, — я хочу знать, могу я доверять тебе или нет. Ты то разговариваешь со мной и поддерживаешь мои темы, то отмахиваешься и молчишь. Я не могу понять тебя, Лань Чжань. Эмоции. Весь смысл в эмоциях. Наблюдать за тем, как человек пытается заглушить их или же наоборот не подавляет. Люди такие разные. Такие уникальные. Вэй Ину нравилось то, что в их глазах отражала жизнь. Нравилось, что в них теплилась надежда на светлое будущее. Все друзья Вэй Ина, его шиди, его шицзе — все они были людьми со своими эмоциями и прекрасными чувствами. Лань Чжань ничего не чувствовал. Как бы Вэй Ин не пытался сломать стены и препятствия между ними, как бы он не пытался вывести его на эмоции, любая попытка оканчивалась провалом. Он чувствовал лишь не отпускающее чувство пустоты. — Ты можешь доверять мне, Вэй Ин, — говорит он неуверенно, будто колеблясь: стоило это говорить или не стоило, — да, дядя действительно попросил меня помочь брату с твоим лечением. Но я… Действительно хочу помочь тебе. Лань Чжань терпеть не может прикосновения, но берет в свои руки руки Вэй Ина. Тот от неожиданности вздрагивает, а Второй Нефрит продолжает: — Я наблюдал за тобой. Я видел тебя настоящего. Ты сказал, что ненавидишь всех. На эмоциях люди много, что говорят. Я видел, как тебе было плохо и не мог ничего сделать, только смотреть на твоё саморазрушение. Тогда это сильно повлияло на меня. Я впервые ощутил желание помочь человеку. — Помочь? — Вэй Ин, находящийся в шоке от всего происходящего, попытался одернуть руки, но это не вышло — Лань Чжань крепко сцепил их в замок, — просто ради интереса? Зачем тебе это всё? Я думал, что тебе безразлична судьба людей и моя в том числе. — Я виноват. Вэй Ин, только я виноват в том, что ты, что все так думают, — тихо произносит Лань Чжань, опуская голову, — на самом деле… Мое общение с тобой послужило мне важным уроком. — Общение? — усмехается Вэй Ин, — когда ещё мы сумели пообщаться? Ты то и дело, что избегал меня. — Это можно исправить, — прерывает его Ванцзи. — Но зачем? Зачем тебе это всё? — ещё сильнее путается в догадках Вэй Ин. В грудь Лань Чжаня словно впиваются тысячи игл. Он неровно дышит, наконец выдавливая из себя: — Потому что я люблю тебя, Вэй Ин.

(В тот момент, когда я доверила тебе своё сердце, Я охватила эмоции, которые потерял этот мир… Я так обезумела, что сейчас просто сломаюсь. Ты единственный, чьё прикосновение я хочу ощутить.)