По осколкам разбитой души

(Вы должны продолжать отнимать у меня? Я собираюсь разобраться в этом. Мир начал распадаться, И Бог снизошёл с небес и указал на меня… Кто ты?) Вэй Ина впервые в жизни с головой захватывает любопытство. Первый страх, истерика, паника — всë это уже давно прошло, оставив после себя разве что неприятный осадок. Первый и последний раз он так срывался только рядом с дядей Цзяном, из-за чего его сюда и отправили. Это было ошибкой. Как бы Юн Мен не назывался его домом, юноша не был готов доверять кому-то. Разумеется, дядя хотел помочь ему. Конечно же, то, что он режет себя — ненормально. Ненормально для взрослых. Вэй Ину это помогало отвлечься от боли, успокаивало, почему его хотели лишить последнего, что могло спасти его от моральных терзаний, переключив на физические? Может, они боялись того, что с изрезанными руками Вэй Ин не сможет нормально удерживать в них меч и нормально сражаться. Что репутация ордена Юн Мен Цзян упадёт, если кто-то узнает, почему именно он начал страдать самоповреждением. То, что он прокололся, было ошибкой. Наигрубейшей ошибкой. Если бы не она, он бы сейчас играл с другими адептами, собирал лотосы, ел суп из них, заботливо приготовленный шицзе. А не питался чересчур «правильной» пищей и не был скован тремя тысячами правил. Он даже ловит себя на мысли, что лучше бы получил пару ударом Цзыдянем, чем находился бы сейчас здесь. Теперь Вэй Ин может рассуждать более-менее рационально. И ему даже интересно, любопытно, как относется Лань Чжань к его вспышке эмоций. Первый адепт ордена Юн Мен Цзян неожиданно осознаёт, что очень сильно ждет утра, чтобы понаблюдать за выражением лица Ванцзи. Он возвращается обратно, обдумывая, что сказать Цзян Чэну. Неловко вышло, выходит, они не совсем всё продумали. Но вряд ли шиди обиделся. Он никогда не обижался по-крупному, мелкие ссоры происходили постоянно, к этому даже мадам Юй немного, но привыкла. — Вэй Ин, прости, я сам виноват, — выпаливает Цзян Чэн, едва они пересекаются. На его лице — выражение искреннего раскаянья. Как бы он не прятал эмоции за маской гнева и ненависти, как бы не пытался заглушить остальные чувства, в глазах оставалась та самая доля…человечности? Вэй Ин привычно улыбается, на этот раз даже искренне. Ему немного греет душу осознание того, то не придётся извиняться первому. Немного обидно за то, что пришлось ломать голову по дороге сюда, но это не так важно. Сейчас можно забыть о насущных проблемах. — Это ты меня прости! Слова надо лучше подбирать и всё такое, — усмехается Вэй Ин, зажмуриваясь от удовольствия стоять под палящими лучами солнца и чувствовать себя самим собой. Без притворных улыбок. Без фальши в голосе. Без немого выражения боли. В Гу Су всё так умиротворенно, что невольно привыкаешь к спокойствию, когда в Юн Мене всегда слышны радостные крики адептов. — Твои проблемы с тактичностью уже все знают. И всё же, мне действительно интересно, по какому принципу отбирали учеников, — как-то нехорошо прищурился Цзян Чэн. — Ты беспокоишься по этому поводу? Если думаешь, что там должны были быть наследники других орденов, ты ошибаешься. Хуайсана же тоже не было, — весомый аргумент, конечно. Вэй Ин приготовил его заранее, — просто отбирали тех, у кого минимум проблем с учебой. Хотя странно судить по одному дню, не думаешь? — Действительно странно. Прости, Вэй Ин. Давай забудем об этом, — Цзян Чэн даже выдавил из себя улыбку. Вот до чего человека доводит совесть… Конечно, Вэй Усянь простил его. Конечно, ему даже обидно не было. Ни капли. Просто расшатанные нервы дали о себе знать. А ещё этот Лань Чжань… Ему всегда было присуще любопытство, и именно под эгидой этого качества А-Сянь с нетерпением дожидался утра. Не то, что ему нравилось так называемое лечение. Интерес брал верх. Наблюдать за искренними человеческими эмоциями, наблюдать за выражением лица, наблюдать за людьми, для которых чуждо проявление чувств — разве это не замечательно? Конечно, он часто этим занимался. Видел все эмоции друзей, когда они вновь собирались ночью с «Улыбкой Императора» и пили, почти не пьянея. Но это было абсолютно другое. Адепты других орденов не скрывали большую часть эмоций, их легко можно было прочитать. А Вэй Ину нужно было что-то новое. Более интересное. Как Лань Чжань на него посмотрит? Точно кинет равнодушный взгляд. Они друг другу никто. Они помогают друг другу (точнее, адепт Гу Су — ему), чисто для галочки. Вряд ли этот безэмоциональный юноша сделает что-то иное. Вэй Ин начинает немного разочаровываться в том, чего ещё не случилось. Ночью так тихо и умиротворëнно, что так и тянет на улицу. В Гу Су запрещено гулять после девяти вечера, в девять всем, если углубляться в правила, уже надо спать. Но никого это не волнует. Второй сосуд «Улыбки Императора», возможно, был лишним, но Вэй Ин ни капли не сожалеет. На него алкоголь никогда не действовал, и когда всех начало вырубать, он медленно улизнул на свежий воздух. Эта ночь немного напоминала ночь в Юн Мене. Юноша предпочитал темное время суток намного больше, чем дневное. В родном ордене не было таких запретов, найди его кто-то в такое время гуляющим, человек бы просто посоветовал пойти домой и выспаться. Никаких трех тысяч правил. Никаких наказаний за нарушение. И что он здесь забыл? Вэй Ин хотел, чтобы его жизнь была наполнена смыслом, пытался найти этот самый смысл своего существования. В детстве у них с Цзян Чэном было в некотором роде соперничество, и его целью было стать лучше шиди. Со временем соперничество переросло в крепкую дружбу, и оба прекрасно осознали, кто из них станет главой ордена. Вэй Ин старался поддаваться, чтобы внушить ему уверенность в себе и своих силах. Сделал бы это кто-то для него? Цзян Чэн верил. Когда у них отношения переросли в более-менее тёплые, А-Сянь вновь начал искать смысл. Искал его в мелочах. Хотел отомстить за родителей, но потом понял, что это невозможно — он ничего ни о них, ни о том, кто их убил, не знает. Хотел научиться пользоваться тёмными искусствами, но ему вовремя объяснили, что это опасно. Однако, запретный плод сладок, как говорится. Вэй Ин, наверное, когда-нибудь узнает чуточку побольше. Но позже. Ему говорили, что он делает людей счастливыми. В его окружении все всегда улыбались. Но были ли эти улыбки настоящими? В последнее время он почему-то слишком часто стал задумываться о фальши. Он знал только то, что смысл в Гу Су точно не найдет. Но разве не было смысла в этих теплых вечерах? В красивой речной глади, что показывала его отражение? Вэй Ин невольно сравнивал Гу Су с Юн Меном, но не нашел почти ничего похожего. Здесь было всё идеально. Здесь всё было по-другому. Юноша не любил перемены. Но его неудержимо манило прочь из стерильно-белых помещений, где чувствовалась эта идеальность во всём. Иногда ему казалось, что всё выглядит как-то неестественно, а люди, которые живут в Гу Су — не люди, а послушные куклы. Однако, он знал пару адептов и мог точно сказать, что они настоящие. Именно пренебрежение правилами, самовольное поведение и делало человека личностью. Не безэмоциональной куклой, какой являлся в его представлении Лань Чжань. (Лишь ночи, которые я не мог сдержать, мягко охватывали меня красным, Пока мой голос с этой головоломкой без ответа следил за её кусочками… Какое загадочное чувство.) Вэй Ин возвращался обратно. Ночная вылазка удалась, и его, кажется, никто не заметил. Напевая что-то под нос, он не ожидал никакой подставы. Но всё же ему стоило быть осторожнее, потому что почти что рядом, наверное, шагах в семи от него, стоял тот, о ком он так долго думал. На минуту адепту Юн Мена показалось, будто лунный свет ложится ровно на силуэт Лань Чжаня, и он отливает серебром. Невольно залюбовавшись, Вэй Ин не сразу понял, что надо бежать. Конечно, им ещё о многом поговорить стоило, но не сейчас, когда они оба, выходит, нарушают запрет. Ноги сами сорвались с места, но скорее это была быстрая ходьба, а не бег — если заметят, наказывать будут только за ночные прогулки. Погони не было. Он, отдышавшись, с удивлением смотрел вдаль. Неужели этот юноша его не заметил? И даже не попытался преследовать? Сделал это специально, зная, что ему ещё надо будет играть на гуцине почти что нажитому врагу? Но ведь такого человека вряд ли будут волновать эмоции другого. Как бы то ни было, Вэй Ину просто повезло. Отдышавшись, он приоткрыл дверь в комнату, без сил упав на кровать. Свежий воздух ордена Гу Су Лань никогда не сравнится с воздухом Юн Мена, но всё же изменять своим привычкам из-за каких-то правил адепту не хотелось. *** — Брат. Почему дядя так хочет, чтобы я присутствовал с тобой на лечении Вэй Ина? У Ванцзи, как обычно, ничего не выражающий голос. Лань Хуань еле заметно хмурится. Его младший брат всегда таким был, не мог чувствовать, не мог проявлять эмоции, как бы они с дядей не пытались на это повлиять. И то, что Лань Цижэнь попросил их обоих помочь адепту Юн Мена — очередная профилактика. Он хотел убить двух зайцев: помочь и Вэй Ину, и Лань Чжаню. — Он сказал, что ты должен лучше понимать чужие эмоции. К тому же, твоя игра на гуцине просто бесподобна, она успокаивает и тело, и душу. Я уверен, что всё не настолько запущено и продлится недолго, — улыбаясь, отвечает старший брат, доставая свой гуцинь и играя ненавязчивую мелодию. Они оба овладели инструментом почти до совершенства, раз их хвалил даже дядя — такой человек обычно скуп на похвалу. Для Сичэня это было несказанной радостью, для Ванцзи… Чем это было для него — загадка, ведь на пустом лице нет никаких эмоций. От слова «совсем». — Вот как? — совершенно равнодушно переспрашивает он, садясь рядом. — Тебе интересно, не так ли? Как ты относишься к Вэй Ину? Я считаю, он неплохой юноша. Проблемы бывают у всех, и ничего страшного в том, чтобы попросить помощи, нет. И, чуть подумав, Лань Хуань добавил: — Это и к тебе относится, Ванцзи. — Я понял, брат. Но если бы была моя воля, я бы вряд ли стал этим заниматься. — Почему? — Я думаю, этот человек безнадежен, — голос юноши прозвучал как гром среди ясного неба, — всегда улыбается. Всегда старается всем помочь. Эту привычку вряд ли можно искоренить. Она будет с ним всегда. И всё равно опора, сдерживающая эмоции, будет рушиться дальше. И снова повторение данного сценария. Есть ли сейчас смысл помогать ему? — Конечно, есть. Мы должны вселить в него веру в его силы и в то, что он справится. Я знаю… У него была не очень лёгкая жизнь, — немного поколебавшись, Сичэнь продолжил: — Ванцзи, Вэй Ин из ордена Юн Мен Цзян, но фамилия его — Вэй. Это ни о чём тебе не говорит. — Он вырос в другом ордене? Первому нефриту показалось, или в голосе младшего брата прозвучала крупица заинтересованности? — Не совсем. Я знаю только из слухов о нем, и эти самые слухи называют его сыном слуги и бродячей заклинательницы. Теперь ты образно представляешь, через какие унижения прошёл этот юноша? — он никогда не верил слухам, но сейчас как раз был тот случай, который заставил это сделать. И ему пришлось озвучить их, как бы противно это ни звучало. — Если бы он хоть каплю ценил жизнь, не пытался бы убить себя. Можем ли мы вернуть веру в жизнь, брат? Я придерживаюсь того, что это выбор каждого человека, — немного настойчивее произносит Лань Чжань. — Да, ты прав. Это выбор каждого человека, но… Если бы Вэй Ин хотел уйти из жизни, он бы давно это сделал, — слова режут острее ножа. Первый Нефрит не любил обсуждать человека за спиной, не переносил разговоров касаемо ухода из жизни. Но сейчас не тот случай. Он обязан объяснить брату, удержать его, чтобы он помогал ему и дальше. А заодно и адепту Юн Мена. — Ты хочешь сказать, что… — Да. Такие люди не жаждут смерти. Для них резать себя равно избавлению от моральной боли. Со временем это превращается в зависимость. А после от этого сложно избавиться без посторонней помощи. Ванцзи, я понимаю, что тебе неприятно общество человека, который совершенно другой по темпераменту. Но из-за чего-то мне кажется, что причина в другом. Поделишься со мной? Лань Чжань вновь молчит. Он всегда всецело доверял брату, который понимал его лучше всех и единственный мог уловить эмоции на его лице. Но что он мог сказать? — Ненавижу… Я всех вас ненавижу… — Что тебе от меня нужно? Что вам всем от меня нужно?! Почему вы все так хотите помочь мне? Неужели я такой эгоистичный и испорченный, что не вижу истинную причину? — Ты делаешь это только потому что тебе сказали, да? Тебе всё равно, кому играть на гуцине. Так какого чёрта ты говоришь это мне и хочешь помочь? Он стал невольным свидетелем того, как рушится маска обычного весельчака. Видел, как лицо приобретает настолько печальное выражение, что почти приходится прочувствовать эту боль. Когда плечи Вэй Ина вздрагивали, когда он в порыве гнева, смешанного с истерическими нотками, кричал о несправедливости жизни и эгоистичности — своей или чужой, у Лань Чжаня впервые проявлось сочувствие. Он не знал, как помочь Вэй Ину. Но хотел чем-нибудь облегчить эту ношу, которую первый адепт Юн Мена сам на себя взвалил. Знаний из книг и уроков катастрофически не хватало. Было бы среди трех тысяч правил написано, как повести себя в той или иной ситуации — они бы точно пригодились. Но, к сожалению, Лань Чжань не мог ничего сделать. Он слышал, как Вэй Ин что-то кричал ему вслед. Понимал, что если не остановится, всë может стать только хуже, но продолжал идти. Неужели это привязанность? Лань Чжань с детства запер своё сердце на замок и делал всё, чтобы укрепить стены вокруг него. От привязанности только боль. Ему не следует доверять людям. Он хотел видеть свою мать каждый день. Видеть отца. Чувствовать себя нужным и родным. Но семья будто распалась, отец всегда был занят, а мать… Мать они видели несколько раз в год. Маленький А-Чжань долго не мог смириться с тем, что она умерла, довольно долгое время стоял около двери, зная, что еë никто не откроет. Тогда он ощутил сильную боль. Боль от потери. Боль оттого, что позволил себе привязаться. И поэтому отгородил себя от окружающих. Пытался отгородить. Вэй Ин вряд ли вспомнит, что кричал, когда у него была истерика. А если и вспомнит, то только посмеется над своей нелепостью. В этом Лань Чжань уверен. Он хочет как можно скорее закончить это всё. Скрыться. Снова просиживать часы за книгами, снова и снова позволять всем думать о своей отрешенности от внешнего мира. Никого к себе не подпускать. Но, как бы не была сильна защита вокруг сердца, один улыбчивый юноша с натянутым смехом всё-таки запал в него. *** Когда Вэй Ин уходит в другую сторону, никто не задаёт лишних вопросов. Они всё поняли, поверили в чепуху, которую он им наговорил. Именно поэтому юноша по памяти направляется в совершенно другом направлении, растворяясь в предвкушении… — Вэй Ин, — он останавливается, услышав голос Второго Нефрита. Юноша усмехается — птичка сама попала в клетку. Сейчас он спросит его кое о чём. Сейчас увидит эмоции на этом бледном лице. Сейчас… — Лань Чжааань! Я уж соскучиться успел! Ты что-то хотел сказать? Следил за мной половину дороги, чтобы я не сбился с пути? — протягивает он, глядя в золотистые глаза. — Я видел тебя ночью. — Ой, неловко вышло! Давай забудем об этом, Лань Чжань! Если уж на то пошло, тебе на самого себя тоже придётся донести, видишь ли, — Вэй Ин мысленно ругает себя за то, что не предугадал этот ход. Он думал о всём, о любом исходе, но только не о вероятности того, что Ванцзи поднимет эту тему по пути. — Я не буду ничего говорить, если ты объяснишься мне. — Вот как? Я просто гулял. Вечера в Гу Су немного напоминают мне Юн Мен, а я скучаю, знаешь ли. — Тебе здесь не нравится? — Три тысячи правил, и за нарушение каждого следует наказание. Лань Чжань, что тут может нравиться? Сичэнь сказал ему попробовать поговорить с Вэй Ином, чтобы они смогли понять друг друга. Но только что-то идёт не так. Все темы кажутся ненужными, избитыми, не стоящими внимания. — Разве в Юн Мене нет правил? — Есть, но они не такие суровые. Лань Чжань пытается найти ещё какую-нибудь тему. Или всё же не стоит? Сколько он ни с кем, кроме брата и изредка — дяди, не разговаривал? Тем более с ровесниками. Вэй Ину же не хочется продолжать разговор. Почему же? — Мы почти пришли, — снова говорит Ванцзи холодным тоном, ставшим уже привычным для него и окружающих. — Зачем ты пытаешься заговорить со мной? Опять дядя сказал? — наконец решает спросить Вэй Ин. В его голосе нет ни упрека, ни ненависти. Только… Интересен? Этот самый интерес сейчас блещется в серых глазах. Его глаза такие живые, несмотря на внутреннюю пустоту. Красивая маска, не так ли? — Нет. Мне самому интересно. Первый адепт Юн Мена ожидал всего, кроме этого. Недоумение, застывшее на его лице, просто нельзя описать словами. — Самому? Интересный же ты человек, Лань Чжань! — Мгм. — И почему ты ушёл, когда я тебя звал? Я уверен, что ты прекрасно слышал мой голос. — Ещё не время, — срывается с уст адепта Гу Су. — Не время для чего? — всё ещё не понимает Вэй Ин. — Не время говорить об этом. (Если я неожиданно пойму ответ, Мне станет больно, станет так больно, Что наверно внезапно я просто сломаюсь! Но пожалуйста, прости меня, прости меня… Я уйду, так что просто притворись, что убил меня.)