Первое слово дороже второго

— Мы оба сумасшедшие, — пыхтел Деян, подхватив Шиме под ягодицы. — Шиме мой… псих… ненормальный… чтоб я… ещё… хоть раз… тебя… послушал… Каждое слово сопровождалось резким движением, и примерно на каждом третьем раздавался душераздирающий скрип шаткой конструкции, служившей укрытием их безумию. Шиме лишь вздыхал, крепче сжимал бока Деяна ногами, скрещивал ступни за его спиной и прикусывал ухо, иногда слишком сильно. В полутьме взгляд Деяна выхватывал то колечки тёмных волос, прилипших ко взмокшему лбу, то белки закатившихся глаз, то разные части намалеванного на холстине изображения, наверняка бравурно-батального, как и все остальные, покрывавшие стены павильонов на этой богом забытой ярмарке в пригороде Загреба. Им обоим стоило немалых трудов вырваться хоть ненадолго из водоворота семейных дел, несмотря на официальный отпуск. Шиме проходил очередную реабилитацию, Деян пытался удержать на плаву свой отель. Разнообразные родственники и друзья постоянно вертелись под ногами, просто уединиться и поговорить становилось всё труднее, так что, будучи в кои-то веки в одной стране, они общались меньше обычного и наконец решили сбежать. Откопав из гаража старенький фольксваген, Деян ждал Шиме у вокзала, опустив крышу; Шиме запрыгнул на переднее сиденье, не потрудившись открыть дверь, швырнул сумку назад и строго-настрого запретил включать навигатор. Чем дальше они удалялись от международных автострад, чем хуже, до полного исчезновения, становился асфальт под колёсами их колымаги, тем легче становилось на душе у Деяна. На эту помесь средневековой ярмарки с цыганским табором они наткнулись на третий день. В прошлом туристический аттракцион, некогда шумный и яркий, возник словно бы из ниоткуда — ночью прошёл дождь, и с утра стоял туман. Они проехали скопище шатров насквозь по аллее, сделав полукруг по площади с пересохшим фонтанчиком; чуть дальше обнаружился городок, а в нём мотель. Поев и отоспавшись, они вернулись сюда пешком и долго бродили, разглядывая мазню неизвестного художника, расписавшего все стены, выключенные музыкальные и игровые автоматы, маленькую карусель, покрытую пылью. Кое-где на потускневших вывесках сохранились разноцветные лампочки; они беспорядочно мигали в опускающихся сумерках, когда Шиме, лукаво улыбаясь, затащил его в проход между шатрами, где свисающий полог образовывал небольшой коридорчик. Шиме обернулся, и, прислонившись спиной к суковатому бревну, подпиравшему крышу, провокационно облизал пухлые губы и притянул Деяна поближе, взяв за бёдра. Ну и вот. Подпорка, в которую Шиме упирался спиной, угрожающе покачивалась; Деян поначалу взрагивал от скрипов, но Шиме так вздыхал и сжимался на нём, что очень скоро стало плевать. Скрипы, вздохи и постанывания постепенно терялись в шорохах и других звуках снаружи. Приподняв ткань, в их убежище плеснул прохладный влажный ветер: надвигалась гроза. Деян задвигался быстрее, и первый раскат грома поглотил их крики. Они постояли немного, обнявшись, пытаясь отдышаться, цепляясь друг за друга так, словно ветер мог их унести — но только пусть вместе. Шиме отстранился первым, натянул штаны и застегнул ремень. Едва дав Деяну справиться с молнией джинсов, он потащил его наружу. Бегом, держась за руки, они припустили к гостинице; дождь застиг их на полдороги. Шиме поднял мокрое лицо и засмеялся. Деяну казалось, что он никогда ещё не был так счастлив.